— Замолчите!..
Вы девушка без стыда, без религии… Бог вас накажет… Уезжайте, если хотите, мы задержим ваши вещи…
Я выпрямилась перед ней во весь рост и в вызывающей позе, смотря ей прямо в глаза, сказала:
— Ну мы еще это посмотрим… Попробуйте только задержать мои вещи… и вы сейчас же увидите у себя полицейского комиссара.
И если религия состоит в том, чтобы починять грязные брюки вашим священникам, красть хлеб у бедных девушек, закрывать глаза на все те ужасы, которые творятся каждую ночь в нашем дортуаре…
Добрая сестра помертвела.
Она попробовала заглушить своим криком мой голос:
— Вы ничего не знаете о тех мерзостях, которые творятся каждую ночь в вашем дортуаре?!
Посмейте мне это сказать в лицо, прямо глядя мне в глаза, что вы этого не знаете?
Вы их поощряете, потому что они вам приносят доходы!..
И, вся дрожа, задыхаясь, с пересохшим горлом, я закончила свою обвинительную речь:
— Если религия состоит в том, чтобы устраивать из этой общины тюрьму и публичный дом, ну так хорошо, с меня довольно вашей религии… Мои вещи, слышите!
Я хочу получить мои вещи… вы сейчас отдадите мне мои вещи.
Сестра Бонифация испугалась.
Я не хочу спорить с потерянной женщиной, — сказала она с достоинством.
— Хорошо, вы уедете…
С моими вещами?
С вашими вещами.
Ну и пришлось же мне потрудиться, чтобы получить свои вещи… Хуже, чем на таможне…
Я действительно уехала в тот же вечер.
Клэ-Клэ, которая была очень мила со мной при прощании и имела маленькие сбережения, одолжила мне двадцать франков.
Я наняла комнату на Сурдьерской улице. И я пошла в театр у Сент-Мартинских ворот.
Там играли «Двух подростков».
Как это похоже, ведь это почти моя история!
Я провела там восхитительный вечер, и я плакала, плакала, плакала…
XIV
18 ноября.
Роза умерла.
Решительно, несчастье преследует дом капитана.
Бедный капитан!..
Его хорек околел, Бурбаки умер, а теперь пришел черед и Розе умереть!..
Она была больна уже несколько дней; болезнь ее неожиданно осложнилась воспалением легких, от которого она и умерла третьего дня вечером.
Сегодня утром ее похоронили… Из окон я видела погребальное шествие… Тяжелый гроб, который несли на руках шесть человек, был весь покрыт венками и букетами из белых цветов, как фоб молодой девушки.
Значительная толпа — весь Мениль-Руа — в трауре и болтая между собой, следовала за капитаном Може, который, туго затянутый в форменный военный сюртук, шел за гробом.
И далекий звон церковных колоколов вторил звуку маленьких колокольчиков, которыми звонил церковный служка.
Барыня предупредила меня, чтобы я не смела идти на похороны.
Я, впрочем, и не имела никакого желания пойти.
Я не любила эту толстую злую женщину и отнеслась очень спокойно и равнодушно к ее смерти.
Все-таки мне, может быть, будет недоставать Розы, и иногда я пожалею, может быть, что не буду больше встречать ее на улице… Но какое волнение происходит, должно быть, по этому поводу в лавке!..
Мне интересно было знать, какое впечатление произвела на капитана эта внезапная смерть.
И так как мои хозяева уехали в гости, то я пошла пройтись после обеда в сад и подошла к забору.
В саду у капитана пустынно и печально… Воткнутая в землю лопата свидетельствует о заброшенной работе.
Капитан не выйдет, вероятно, в сад, говорила я себе. Он плачет, убитый горем, в своей комнате, среди воспоминаний… И вдруг я его увидела.
На нем нет уже его красивого, парадного сюртука, на нем опять его рабочее платье, старая фуражка на голове, и… он с увлечением разбрасывает навоз по своим грядам… Я слышу даже, как он тихо напевает какой-то марш.
Он оставляет свою тачку и подходит ко мне с вилами на плечах.
— Я очень рад видеть вас, мадемуазель Селестина, — сказал он мне.
Я хотела бы его утешить или пожалеть… Я ищу слов, фраз… Но подите, найдите какие-нибудь подходящие для этого слова перед такой комичной физиономией.
Я довольствуюсь тем, что говорю:
Большое несчастье, господин капитан, большое несчастье для вас.
Бедная Роза!