Робкий и ничего не понимающий в женских хитростях, он смутился.
Он боялся, наверное, что зашел слишком далеко, и быстро переменил разговор:
— Вы освоились уже здесь, Селестина?
Вопрос… Освоилась ли я?
Это за три часа моего пребывания здесь… Я кусала себе губы, чтобы не расхохотаться.
Он смешон, этот добряк, и немного глуп.
Но это ничего.
Он мне нравится.
Даже в его грубоватости видна какая-то мощь. От него пахнет животным, веет теплом, которое разливается по всему телу… он мне приятен.
Я сняла сапоги и, чтобы оставить его под приятным впечатлением от нашего разговора, в свою очередь спросила у него:
Я вижу, сударь, вы охотник.
Удачная охота была у вас сегодня?
У меня никогда не бывает удачной охоты, Селестина, — ответил он, покачивая головой.
— Я ведь только брожу… Это ведь только для прогулки, чтобы не быть здесь… Я здесь скучаю…
А!
Барину скучно здесь?
После некоторой паузы он с вежливым видом ответил:
— То есть… я скучал… Потому что теперь… наконец!..
Затем с глуповатой и трогательной улыбкой на устах он спросил:
Селестина?
Сударь!
Не будете ли добры дать мне мои туфли?
Прошу извинить меня.
Но, сударь, это моя обязанность.
Да, конечно… Они под лестницей… в темном чуланчике… налево.
Мне думается, я с ним сделаю все, что захочу!
Он не злой, он поддается с первого же раза.
О! его можно далеко завести…
Очень несложный обед, составленный из остатков вчерашнего, прошел без инцидентов, почти в полном молчании.
Хозяин ест с большой жадностью, а хозяйка едва прикасается к блюдам, скучная, надутая.
Она глотает только облатки, сиропы, капли, целую аптеку, которую нужно расставлять на столе перед ее прибором.
Они очень мало говорили и притом о таких делах и местных людях, которые меня мало интересовали.
Я поняла только, что они у себя очень мало кого принимают.
Впрочем, видно было, что мысли их были заняты вовсе не тем, о чем они говорили.
Они осматривали меня, каждый по своему, с различным любопытством: хозяйка холодно и сурово, — даже с презрением, все более и более враждебно, придумывая уже свои грязные каверзы, которые она мне будет устраивать; хозяин многозначительно поглядывал исподлобья прищуренными глазами и бросал какие-то странные взгляды на мои руки, хотя и старался замаскировать это.
Право, не понимаю, почему мужчины так интересуются моими руками?
А я делала вид, что ничего этого не замечаю.
Я уходила и приходила, держась прямо, с достоинством, с видом занятого человека и… замкнутая в себе.
Ах! если бы они могли видеть мою душу, если бы они могли подслушать, что у меня делается внутри, как я видела и подслушивала в их душах!
Я очень люблю прислуживать за столом.
Тут видишь хозяев во всей нечистоплотности и мелочности их душ.
Вначале осторожные и как бы стесняющиеся друг друга, они мало-помалу начинают распоясываться и показывать себя такими, какие они есть на самом деле, без румян и белил, забывая, что около них ходит человек, который подслушивает и подмечает их пороки, их нравственную уродливость, все эти пошленькие и гаденькие мечты, которые таятся в почтенных головах благородных людей.
Уловить, определить и запомнить все их вожделения, чтобы приготовить себе из этого страшное оружие для того времени, когда придется сводить с ними свои счеты, — это самое большое удовольствие в нашей службе, это самая лучшая месть за наши унижения.
Из этой первой встречи со своими новыми хозяевами я не могла составить точного представления об их образе жизни.
Я чувствовала только, что хозяйство идет плохо, что хозяин ничего не значит в доме, что глава в доме хозяйка и что он дрожит перед ней, как маленький ребенок.
О! Этому бедному человеку нельзя даже смеяться каждый день.
За десертом барыня, которая не спускала глаз с моих рук, плеч, корсета в течение всего обеда, сказала ясным и резким голосом:
— Я не люблю, когда употребляют духи.
Я не отвечала, делая вид, что не понимаю, что это относится ко мне:
Вы слышите, Селестина?