Грустный, боязливый, слегка сгорбленный, хотя он был еще очень молод, он не имел счастливого вида.
Только покорность была видна на его лице… Он никогда не смел говорить с нами, ни даже смотреть на нас, так как хозяйка была очень ревнива.
Когда он входил, то довольствовался только тем, что слегка снимал шляпу в нашу сторону, но не поворачивал при этом даже головы; потом, слегка волоча ноги, он, как тень, прошмыгивал в коридор.
Как он был забит, загнан, бедный мальчик!..
Господин Луи по вечерам приводил в порядок корреспонденцию, вел книги… и так далее…
Госпожа Пола Дюран не называлась ни Пола ни Дюран; эти два имени, которые так хорошо звучали вместе, она, кажется, присвоила себе от двух господ, теперь уже умерших, с которыми она была в связи и которые ей дали денег для открытия этого бюро.
Ее настоящее имя было Жозефина Карп.
Как многие содержательницы таких бюро, она была когда-то горничной.
Это видно было, впрочем, по ее претенциозным манерам, которые она переняла на службе у светских дам и под которыми, несмотря на золотую цепь и шелковое платье, видно было ее истинное невысокое происхождение.
Она была груба, кстати сказать, как бывшая служанка, но эту грубость она проявляла исключительно по отношению к нам одним, будучи, напротив, рабски услужлива со своими клиентками… сообразно, впрочем, их общественному положению и их состоянию.
— Ах! какие теперь люди, графиня, — говорила она, жеманясь.
— Ленивых горничных, то есть распущенных девиц, которые ничего не хотят делать, которые не работают и за честность и нравственность которых я не могу поручиться, сколько угодно!..
Но девушек, которые работают, которые шьют, которые вообще знают свое дело — таких нет больше… у меня их нет… нигде их больше нет… Это так…
Между тем это бюро имело большую клиентуру.
Его главными клиентами были обитательницы Елисейских полей — большей частью еврейки и иностранки… Я там узнала о них недурные истории!..
Дверь открывается в коридор, который ведет к салону, где г-жа Пола Дюран восседает в своем неизменном черном шелковом платье.
Налево от коридора — нечто вроде темной дыры — обширная передняя со скамейками кругом комнаты и столом посредине, покрытым красной полинялой саржей.
Ничего больше.
Эта передняя освещается только узким окном, которое расположено очень высоко и во всю длину перегородки, отделяющей переднюю от конторы.
Скупой, печальный свет падает из этого окна и едва освещает предметы и лица.
Мы приходили туда каждое утро и после обеда все кучей — кухарки и горничные, садовники и лакеи, кучера и метрдотели. И проводили время в том, что рассказывали друг другу о наших несчастьях, бранили господ, мечтали о необыкновенных, чудных, фантастических местах.
Некоторые приносят с собой книги, газеты и читают их с увлечением; другие пишут письма.
Иногда веселые, иногда грустные, наши шумные разговоры прерывались часто внезапным появлением г-жи Пола Дюран, которая врывалась к нам, как вихрь, с криком:
— Да замолчите же!
В салоне нельзя разговаривать из-за нас… — Или звала резким, визгливым голосом:
Мадемуазель Жанна!
Мадемуазель Жанна вставала, поправляла немножко свои полосы и шла за г-жей Пола Дюран в салон, откуда она возвращалась несколько минут спустя, с пренебрежительной гримасой на губах.
Нашли недостаточно хорошими ее аттестации… Что же им нужно?..
Монтионовскую премию?..
Розового венка?..
Или не сходились на размере жалованья:
— Вот мерзавка-то!
Грязная кабатчица… выцарапать бы ей глаза за это!
Как дешево захотела… О, о!
Четверо детей в доме…
Как же!
И все это сопровождается яростными или неприличными жестами.
Мы все проходили по очереди в контору, вызываемые туда визгливым голосом г-жи Пола Дюран, желтое лицо которой становилось под конец зеленым от гнева… Я сейчас же видела, с кем я имею дело и что место мне не подходит.
Тогда, желая позабавиться, я, вместо того чтобы выслушивать их глупейшие расспросы, сама начинала расспрашивать этих прекрасных дам…
Барыня замужем?
Конечно.
А!
И дети есть?
Конечно.
И собаки?
— Да.
А приходится у вас не спать ночи тоже?
Да, конечно, когда я выезжаю вечером!
А барыня часто выезжает по вечерам?
Она закусила губы… Она хотела мне ответить… Тогда, осматривая презрительным взглядом ее шляпу, ее костюм, всю ее особу, я говорю кратко и пренебрежительно: