«Зимою тоже?..»
Разве зимой меньше работы?..
Вот смешной вопрос!.. Горничная убирает лестницу, гостиную, кабинет барина… топит все печи… Кухарка убирает переднюю, коридоры, столовую… Я страшно люблю чистоту… Я не желаю видеть у себя в доме нигде ни пылинки… Замки у дверей должны быть хорошо вычищены, мебель должна сверкать чистотой, зеркала хорошо вытерты… У меня горничная смотрит также за птицей…
Но я этого не умею, барыня.
Вы научитесь… Затем горничная стирает и гладит все белье, за исключением рубашек барина. Она шьет все в доме, я ничего не отдаю из дому, кроме своих костюмов… Она прислуживает за столом и помогает кухарке вытирать посуду… Она натирает полы… Везде должен быть порядок… образцовый порядок… Главное у меня — это порядок и чистота, а уж особенно честность… Впрочем, у меня все под замком… Когда что-нибудь нужно, надо это спросить у меня, и я выдаю… Я противница всякой роскоши и мотовства… Что вы пьете по утрам?
Кофе с молоком, барыня.
Кофе с молоком?..
Вы не стесняете себя… Да, они все теперь пьют кофе с молоком… Ну а у меня это не принято… Вы будете получать суп по утрам… это лучше для желудка… Что вы говорите?..
Жанна ничего не сказала… Но видно было, что она делает усилия, чтобы что-то такое сказать.
Наконец, она решилась:
Простите, пожалуйста, барыня… А что пьет у вас прислуга?
Им выдается шесть литров сидра в неделю…
— Я не могу пить сидра, барыня… Мне это запретил доктор.
— А, вам это запретил доктор… Ну, а я вам буду выдавать шесть литров сидра.
Если вы захотите вина, вы будете его для себя покупать.
Это — ваше дело… Какое вы хотите получать жалование?
Жанна колебалась, смотрела на ковер, на часы, на потолок, беспомощно вертела свой зонтик в руках и наконец робко сказала:
Сорок франков.
Сорок франков! — воскликнула дама.
— А почему не десять тысяч франков?
Но это неслыханно!
В прежние времена платили 15 франков и имели гораздо лучшую прислугу… Сорок франков!
И вы даже не умеете откармливать птицу!
Вы ничего не умеете!
Я плачу 30 франков и нахожу, что и это слишком дорого… У меня вы не будете иметь никаких расходов… Я нетребовательна насчет туалета… И вас кормят… на вас стирают белье!..
И один Бог знает, как хорошо вас кормят… Я сама выдаю пищу.
Жанна настаивала.
— Я получала 40 франков на всех местах, где я была…
Дама встала и сказала сухо и со злостью:
— Прекрасно… надо вернуться на эти места… Сорок франков!
Это бесстыдство!..
Вот ваши аттестаты… аттестаты, выданные вам мертвецами… Убирайтесь…
Жанна заботливо завернула опять свои аттестаты в бумагу и положила их в карман своего платья. Потом она сказала страдальческим и робким голосом:
Если бы барыня могла прибавить еще 5 франков… до 35… можно было бы сговориться…
Ни одного су… Ступайте… Поезжайте в Алжир к вашей г-же Робер… Идите, куда хотите… Таких бродяг, как вы, можно найти достаточно… их много… Ступайте…
Медленной походкой и с грустным лицом Жанна вышла из конторы, сделав два реверанса.
По ее глазам и по тому, как она кусала себе губы, я видела, что она готова была заплакать.
Оставшись одна, дама в ярости вскричала:
— О, какая язва — эти слуги… Нельзя больше найти прислуги в наше время!
На это г-жа Пола Дюран, кончившая убирать ящик своего письменного стола, ответила с величественным, удрученным и вместе с тем строгим видом:
— Я вас предупреждала, сударыня. Они все таковы… Они ничего не хотят делать, а получать хотят сотни и тысячи… Ничего другого у меня сегодня нет… у меня есть только худшие… Завтра я постараюсь найти для вас что-нибудь подходящее.
Это очень прискорбно, уверяю вас…
Я слезла со своего наблюдательного пункта в ту самую минуту, когда Жанна, взволнованная, входила в переднюю.
— Ну что? — спросили у нее товарки.
Она села на скамейку в глубине комнаты и с опущенной головой, скрещенными руками, тяжелым сердцем и пустым желудком сидела и молчала, и только видно было, как ее маленькие ноги нервно двигались под платьем…
Но я видела еще более грустные вещи.
Между девушками, которые приходили каждый день к г-же Пола Дюран, я особенно заметила одну, сначала потому, что она но. сила бретонский головной убор, и затем главным образом потому, что вид ее наводил на меня непобедимую грусть.
Я не могу себе представить ничего более жалкого, чем крестьянку, попавшую в Париж, в этот ужасный Париж, где все и все постоянно толкутся и лихорадочно несутся неизвестно куда.
Невольно я вспоминаю себя в таком же положении, и это меня страшно расстраивает… Куда она идет?
Откуда она пришла?