Сначала они много выезжали и много принимали у себя.
Потом они мало-по-малу сократили свои выезды и приемы на дому, чтобы жить немножко уединеннее, так как, по их словам, они сильно ревновали друг друга.
Барыня упрекала барина в ухаживании за другими женщинами. Он обвинял ее в том, что она слишком заглядывается на чужих мужчин.
Они сильно будто бы любили друг друга, то есть ссорились по целым дням, как это бывает во всех мещанских супружествах.
Правда же состояла в том, что барыня не имела успеха в свете и что ее манеры стоили ей немало оскорблений там.
Она сердилась на барина за то, что он не сумел ее хорошо представить в светском обществе, а барин сердился на жену за то, что она сделала его смешным в глазах его друзей.
В этом взаимном недовольстве они не признавались и сочли более удобным свалить все это на свою взаимную любовь.
Каждый год, в середине июня, господа уезжали в деревню, в Турен, где у барыни был, как говорили, великолепный замок.
Там штат прислуги увеличивался кучером, двумя садовниками, второй горничной и птичницей.
Там были у них и коровы, и павлины, и куры, и кролики… какая прелесть, какое счастье!
Вильям мне рассказывал подробности их тамошней жизни недовольным, брюзжащим тоном.
Он совсем не любил деревни; посреди лугов, деревьев и цветов он скучал.
Природу он любил только вместе с барьером, со скачками, с букмекерами, с жокеями.
Он был парижанин до мозга костей.
— Что может быть глупее какого-нибудь каштанового дерева? — говорил он мне часто.
— Ну, смотри… Эдгар, человек высокого ума, шикарный мужчина, разве он любит деревню?
Но я восторгалась:
— А все-таки цветы на больших лужайках… и птички!..
На что Вильям насмешливо говорил:
— Цветы?..
Они красивы только на шляпах у модисток… А птички?..
Они мешают вам спать по утрам… Похоже на то, как горланят дети!..
Ах, нет… ах, нет, мне страшно надоела деревня… Деревня хороша только для крестьян.
И выпрямившись, с величественным жестом и гордым голосом он говорил в заключение:
— Мне… мне нужен спорт… Я не крестьянин… я спортсмен…
Я все-таки была счастлива от перспективы попасть в деревню и ждала июня с нетерпением.
Ах! маргаритки на лугах, маленькие тропинки, дрожащие листья… гнезда, спрятанные в густом плюще, на склонах старых стен… И соловьи в лунные ночи… и тихие разговоры рука об руку, на выступах колодцев, заросших жимолостью, покрытых мхом!.. И чашка парного молока, и большие соломенные шляпы, и маленькие цыплята… и обедни в деревенской церкви при звоне колокола… все это так трогает, чарует, проникает в самое сердце, как один из тех прекрасных романсов, которые поют в концертах!..
Хотя я люблю повеселиться и позабавиться, но у меня поэтическая натура.
Старые пастухи, сенокос, птички, которые преследуют друг дружку, перепархивая с ветки на ветку, кукушки, ручейки, которые журчат по белым камушкам, и красивые парни с лицами, загорелыми на солнце, как виноград в очень старых виноградниках, красивые парни с мужественными движениями, с могучими фигурами — все это навевает на меня сладкие сны… И думая обо всем этом, я опять становлюсь почти маленькой девочкой, душа моя полна чистосердечия и невинности, и эти думы освежают мое сердце, как маленький дождик освежает маленький цветок, сожженный солнцем и высушенный ветром… А вечером, ожидая Вильяма, лежа уже в кровати и возбужденная этими мечтами о будущих чистых радостях, я сочиняла стихи.
Но как только приходил Вильям, поэзия исчезала.
Он приносил с собой тяжелый запах барьера, а его поцелуи, от которых несло джином, скоро обрезали крылья моим мечтам… Я ему никогда не показывала своих стихов.
Зачем?
Он, наверное, посмеялся бы над ними и над теми чувствами, которые их навеяли.
И он, без сомнения, сказал бы мне:
— А Эдгар, такой замечательный человек, разве сочиняет стихи?
Моя поэтическая-натура была не единственной причиной, почему я хотела уехать в деревню.
У меня был совсем больной желудок от недоедания и нужды, которую я только что перенесла, а также, может быть, от слишком обильной и возбуждающей пищи, которая была у меня теперь, от шампанского и испанских вин, которые заставлял меня пить Вильям.
Я страдала настоящим образом.
Часто по утрам, когда я вставала с постели, у меня страшно кружилась голова… Днем у меня подгибались колени, а голова у меня болела так, как будто бы кто-нибудь ударял по ней молотом.
Мне действительно нужно было вести более тихий и спокойный образ жизни, чтобы немножко поправиться. Увы! Суждено было, чтобы и эта мечта о здоровье, о счастье тоже разрушилась…
Ах! черт возьми! — как говорила барыня.
Сцены между барином и барыней происходили всегда в туалетной комнате барыни и начинались всегда из-за самых ничтожных причин, из-за пустяков… Чем ничтожнее были поводы, тем ужаснее были сцены… После этих сцен, когда они изливали друг на друга всю горечь и досаду, которые они так долго копили в своих сердцах, они дулись друг на друга по целым неделям.
Барин запирался у себя в кабинете, где он или раскладывал пасьянс, или перебирал свою коллекцию трубок.
Барыня не выходила из своей комнаты, где она, растянувшись на кушетке, читала любовные романы и оставляла чтение только для того, чтобы перекладывать свои платья, свое белье в шкафах, причем она это делала с такой яростью, как будто грабила, а не приводила в порядок… Они встречались только за столом.
Первое время, не привыкшая еще к их характерам, я думала, что они будут бросать друг в друга бутылками, ножами, тарелками… Ничего подобного… В такие минуты они были очень воспитанны, и барыня выбивалась из сил, чтобы казаться светской дамой.
Они говорили между собой о своих делах, как будто бы ничего не произошло, только немножко церемоннее, чем обыкновенно — и вообще были друг с другом напыщенны, холодно-вежливы, вот и все… Можно было подумать, глядя на них, что они уходили каждый в свою комнату пусть с серьезным видом и печальным взглядом, но и с большим достоинством… Барыня принималась опять за свои романы, за свои комоды, барин за свои пасьянсы и трубки… Иногда барин уходил на час или два в клуб, но редко.
И между ними начиналась оживленнейшая переписка, летели записочки, сложенные в виде сердца, которые я должна была носить от одного к другому.
Целый день я играла роль почтальона, бегала из комнаты барыни в кабинет барина; через меня пересылались ультиматумы, угрозы, мольбы, извинения и слезы… Можно было умереть со смеху…
Спустя несколько дней они мирились между собой так же, как и ссорились — без всякой видимой причины… И тогда лились слезы, слышны были фразы:
«О… злой!..