Однако довольно распространяться об этих вопросах совести!
Когда де Гарсиа исчез в бездне, я повернулся и пошел к дому. Вернее, не к дому, которого у меня больше не было, а к разрушенному городу, лежавшему далеко внизу.
Мне предстояло спуститься по ледяному склону, и это оказалось гораздо труднее, чем подняться. Теперь, когда месть свершилась, я стал словно другим человеком, таким же, как все, измученным и угнетенным. Мне было так горько, что, право же, если бы я оступился на льду, я не стал бы об этом жалеть.
Но я не оступился и в конце концов достиг снежного покрова, где идти было много легче.
Итак, я сдержал свою клятву и отомстил. Но какой ценой!
Я потерял свою невесту, любовь моей юности; двадцать лет я был вождем индейцев; я перенес все мыслимые лишения и невзгоды; я женился на женщине, которой нельзя было отказать в благородстве и возвышенной силе любви, как она это не раз доказывала, но которая при всем этом в глубине души оставалась дикаркой и во всяком случае — идолопоклонницей.
И вот племя мое побеждено, прекрасный мой город разрушен, я нищ и бездомен, и великим счастьем будет, если в конце концов мне удастся избежать смерти или рабства.
Но все это я мог бы перенести, ибо видывал еще и не то. Лишь с ужасной смертью своего последнего сына, единственной отрады моей одинокой жизни, я примириться не мог.
Любовь к детям стала единственной страстью моих зрелых лет. Я любил их, и они любили меня.
Я воспитывал их сам с младенческих лет, и они были в душе англичанами, а не индейцами. Я научил их своему языку и своей вере, так что они стали не просто моими любимыми детьми, а моими соплеменниками.
И вот несчастный случай, болезнь и меч отняли у меня всех троих, и я остался один.
Мы слишком много говорим о горестях нашей юности. Если наша любимая покидает нас, мы оглашаем весь свет рыданиями и клянемся, что жизнь нам теперь не в жизнь.
Но только склоняясь в отчаянии над бездыханным телом своего ребенка, мы впервые познаем настоящее, страшное горе.
Говорят, что время залечивает все раны. Это ложь. Такое горе время не в силах изгладить. Я стар, и я это знаю.
И вот я упал на пустынный снежный склон вулкана, где до меня не ступала нога человеческая, и заплакал так, как мужчина плачет лишь однажды в жизни.
«Сын мой Авессалом! Сын мой, сын мой Авессалом! — взывал я вместе с библейским царем Давидом. — О, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!». Но скорбь моя была сильнее скорби того царя, ибо в течение нескольких лет я потерял не одного, а трех сыновей.
Единственным моим утешением служила мысль, что этот царь уже много столетий назад встретился со своим сыном и я тоже когда-нибудь встречусь с моим. Слабое утешение, однако оно дало мне силы подняться и двинуться вниз к разоренному Городу Сосен.
Мне удалось до него добраться лишь на закате, потому что путь был неблизким, а я от слабости едва брел.
У дворца меня встретил капитан Диас со своими товарищами. Когда я поравнялся с ними, солдаты молча сняли шляпы из уважения к моему горю, и только Диас спросил:
— Убийца умер?
Я кивнул и прошел мимо них в свою комнату, надеясь найти там Отоми.
Она сидела одна, холодная и прекрасная, словно статуя, высеченная из мрамора.
— Я похоронила сына рядом с прахом братьев и прадедов, — ответила Отоми на мой вопрошающий взгляд.
— Твое сердце не выдержало бы, если бы ты его увидел.
— Да, да, — проговорил я, — но сердце мое уже разбито.
— Убийца умер? — спросила Отоми точно так же, как Диас.
— Умер.
— Как?
В нескольких словах я рассказал ей.
— Ты должен был убить его сам. Кровь нашего сына не отомщена.
— Да, я должен был убить его сам. Но в тот миг я не думал об отмщении, ибо видел, как оно поразило его свыше.
Может быть, это и к лучшему.
Я слишком дорого заплатил за свою месть и слишком поздно понял, что не должен был брать ее на себя. Есть высший судья.
— Неправда! — проговорила Отоми, и лицо у нее было при этом такое же, как в тот миг, когда она убивала тласкаланца, или презрительно отвечала Марине, или плясала на теокалли во главе жертвенного хоровода. — Я этому не верю.
На твоем месте я бы изрезала его на куски и только потом отдала в лапы дьяволам — не раньше!
Но что говорить об этом? Все кончено, все мертвы, и мое сердце тоже.
Ты устал, поешь.
Я утолил голод, опустился на ложе и заснул.
В темноте я услышал голос Отоми:
— Проснись, я хочу с тобой поговорить! В нем было нечто такое, что сразу пробудило меня от тяжкого сна.
— Говори, — отозвался я.
— Где ты, Отоми?
— Рядом с тобой.
Я не могла уснуть и сидела здесь.
Слушай.
Мы встретились много-много лет назад, когда Куаутемок привел тебя из Табаско, Ах, как хорошо я помню тот день!
Впервые я увидела тебя при дворе моего отца Монтесумы в Чапультепеке, увидела и полюбила.
Я любила тебя всегда.
Меня-то не страшили чужие боги!
— Почему ты говоришь об этом, Отоми? — спросил я.