Напоследок я описал все, что случилось прошлой ночью, когда мой враг ускользнул от меня.
Пока я говорил, Фонсека, закутанный в богатый мавританский халат, сидел в кровати, поджав ноги, опираясь подбородком на колени, и пристально разглядывал мое лицо своими проницательными глазами.
Но пока я не замолчал, он не произнес ни слова, не сделал ни единого жеста.
— Ну и дурень же ты, племянничек! — заговорил он наконец.
— Причем редкостный дурень! Обычно юнцы грешат излишней поспешностью, а ты поплатился из-за чрезмерной осторожности.
Из-за этой сверхосторожности ты упустил удобный скучай во время поединка прошлой ночью, из-за нее ты ничего не рассказал мне раньше я упустил еще лучшую возможность.
Неужели ты не знаешь, что я не раз помогал в подобных делах совершенно чужим людям и никогда не выдавал их секретов?
Почему же ты не посоветовался со мной?
— Не знаю, — пробормотал я. — Мне хотелось сначала попытаться самому…
— Гордыня до добра не доводит!
А теперь слушай мена, племянник. Если бы я узнал эту историю месяц назад, де Гарсиа был бы сейчас уже мертв. Он умер бы самой жалкой смертью, и не от твоей руки, а от руки закона.
Я знаком с этим человеком со дня его рождения и знаю о нем вполне достаточно, чтобы дважды его повесить. Для этого мне стоило только заговорить.
Больше того. Я знал твою мать, мой мальчик, и теперь-то я понимаю, почему твое лицо сразу показалось мне знакомым: ты на нее очень похож.
Ведь это я подкупил стражников инквизиции, чтобы они выпустили твоего отца, хотя его самого я так и не видел. И побег к Англию подготовил тоже я.
Что касается де Гарсиа, то я раз пять держал его в своих руках, и каждый раз он носил другое имя.
Однажды он сам явился ко мне в качестве клиента, но я не захотел пачкать руки и не взялся за ту мерзость, которую он мне предлагал сделать.
Де Гарсиа самый грязный из всех известных мне негодяев Севильи, а этим уже сказано многое. Но в то же время он самый умный и самый мстительный.
Он погряз в пороках, и на совести у него не одна загубленная душа.
Но все его злодеяния не принесли ему ничего: до сих пор он остается безвестным проходимцем и живет вымогательством или за счет какой-нибудь женщины, которую грабит на досуге.
Подай мне мои книги вон из того сундука, и я тебе расскажу, кто такой твой де Гарсиа.
Я повиновался и передал ему несколько тяжелых пергаментных томов, каждый из которых был завернут в тонкую кожу. Страницы томов покрывали шифрованные записи.
— Это мои заметки, — проговорил Фонсека. — Прочесть их не сможет никто, кроме меня.
Посмотрим оглавление, Так, вот оно Дай мне теперь третий том. Найди двести первую страницу.
Я положил открытую в нужном месте книгу перед ним на кровать, и он начал читать непонятные знаки с такой легкостью, словно это были обычные буквы.
— Де Гарсиа, Хуан.
Рост, внешность, семья, ложные имена и так далее.
Вот его история, слушай!
Далее следовали целые две страницы, густо исписанные тайнописью. Расшифровывая ее на ходу, Фонсека начал читать.
Запись была немногословной, но я ничего подобного ей не слышал никогда, ни до, ни после.
Здесь было собрано все, все пороки и преступления, какие только может совершить человек в погоне за наслаждениями и золотом и ради удовлетворения своих страстей и мстительной ненависти.
В этом черном списке было два убийства: удар ножом в спину сопернику и отравление любовницы.
Но, кроме того, здесь перечислялись и другие вещи, слишком постыдные, чтобы о них писать.
— Конечно, мои заметки далеко не полны, — спокойно проговорил дон Андрес, — он натворил гораздо больше. Но то, что здесь записано, я знаю наверное, и одно из этих убийств можно доказать, когда его схватят.
Постой, дай-ка мне чернила! Я должен дополнить эту запись.
И он приписал снизу:
«В мае 1517 года вышеупомянутый де Гарсиа отплыл в Англию якобы с торговыми целями и там, в дитчингемском приходе графства Норфолк, убил Луису Вингфилд, в девичестве Луису де Гарсиа, свою кузину, с которой был ранее обручен.
Приблизительно в сентябре месяце того же года с помощью ложной свадьбы он соблазнил, а затем бросил донну Изабеллу ив знатного рода Сигуенса, бывшую монахиню из монастыря нашего города».
— Не может быть! — воскликнул я. — Неужели де Гарсиа бросил ту самую девушку, что позавчера приходила к вам ночью за советом?
— Ту самую, племянник.
Ты сам слышал, как она умоляла его прошлой ночью.
Если бы я знал позавчера то, что знаю сегодня, этот мерзавец уже был бы надежно упрятан в темницу.
Но, может быть, еще не поздно.
Хоть я и болен, я поднимусь и сделаю что могу.
Предоставь это мне, племянник.
Ступай, позаботься о себе, а это оставь мне. Если что-нибудь еще можно сделать, я это сделаю.
Стой, скажи посыльному, чтобы был наготове, Сегодня вечером я узнаю все, что можно будет узнать.
Ночью Фонсека послал за мной.
— Я навел справки, — сказал он.
— Я даже поднял на ноги судебных ищеек — впервые за много лет. Сейчас они охотятся за де Гарсиа, как собаки-людоеды за беглым каторжником.
Но пока о нем ничего не слышно.