Но теперь все кончено. И смерть в сущности совсем не такая уж страшная штука, если вспомнить, что все люди рождаются, чтобы умереть, как и прочие живые существа.
Все остальное ложь, но в одно я верю: есть бог, и он куда милосерднее тех, кто принуждает нас в него верить.
Здесь Фонсека остановился, выбившись из сил.
Я потом часто вспоминал его слова, да и сейчас их вспоминаю, когда сам близок к смерти, Фонсека был фаталистом, и я не могу с ним согласиться, ибо верю, что в известных пределах мы сами создаем свой характер и свою судьбу.
Но с его последними словами я целиком согласен.
Есть бог, и он милосерд, и смерть не страшна ни сама по себе, ни тем, что грядет за ней.
Но вот Фонсека заговорил снова:
— Зачем ты заставляешь меня говорить о таких вещах?
Это меня утомляет, а времени у меня осталось немного.
Я говорил о своем завещании.
Слушай, племянник.
Кроме определенной и, как ты сам понимаешь, небольшой суммы, оставленной мной для бедных, все мое достояние я завещал тебе.
— Мне?! — воскликнул я в изумлении.
— Да, племянник, тебе.
А почему бы и нет?
У меня нет близких, а тебя я полюбил, хотя думал, что уже не смогу полюбить ни мужчину, ни женщину, ни ребенка.
Я тебе благодарен: ты показал мне, что сердце мое не омертвело. Прими же сей дар в знак моей признательности!
Я начал его бессвязно благодарить, но Фонсека оборвал меня:
— Тебе достанется в общей сложности около пяти тысяч золотых песо, или двенадцать с лишним тысяч ваших английских фунтов, — для начала сумма вполне достаточная, чтобы такой молодой человек, как ты, зажил безбедно, даже вдвоем с женой.
В Англии это наверняка будет целым состоянием. Я полагаю, что теперь-то отец твоей нареченной не будет возражать против вашей свадьбы.
Кроме того, тебе достанется мой дом со всем его содержимым. Серебро, а главное — книги тоже стоят немало: советую их сохранить.
Все это перейдет к тебе по закону, все формальности соблюдены и никто не сможет оспаривать твоих прав. Предчувствуя свой конец, я заранее собрал все мои деньги — большая часть золота лежит в ларцах в потайной нише вон в той стене, ты о ней знаешь, племянник.
Я бы оставил тебе много больше, если бы встретил тебя несколько лет назад. Но тогда я думал, что слишком разбогател, наследников у меня не было, и я тратил деньги не глядя: помогал всем бедным, укрывал всех бездомных и страждущих.
Слушай, Томас Вингфилд! Большая часть этого золота — плод людской глупости я порочности, плата за человеческие слабости и грехи.
Постарайся же использовать его с умом, на дело справедливости и свободы.
Пусть оно пойдет тебе на пользу и пусть оно напоминает тебе обо мне, о твоем хозяине, старом испанском мошеннике, пока ты сам не оставишь его своим детям или нищим.
А теперь еще одно слово.
Если можешь, смири свою душу и не преследуй больше Хуана де Гарсиа.
Захвати свое состояние, отправляйся с ним в Англию, женись на своей любимой и живи с ней счастливо, как тебе заблагорассудится!
Подумай, кто ты такой, чтобы брать на себя отмщение этому негодяю?
Оставь его! Он сам навлечет на себя возмездие.
Иначе тебе придется вынести немало трудностей и опасностей, а кончиться это может тем, что ты потеряешь и жизнь, я любовь, и все свое достояние.
— Но ведь я поклялся его убить! — возразил я. — Разве могу я нарушить подобную клятву?
Разве смогу я спокойно сидеть дома, покрытый позором?
— Не знаю, не знаю! Здесь я тебе не судья.
Делай что хочешь, но помни: если ты поступишь по-своему, может случиться так, что ты будешь опозорен еще больше.
Ты с ним дрался, и он от тебя бежал.
Не будь же глупцом и оставь его в покое.
А теперь нагнись и поцелуй меня. Простимся!
Я не хочу, чтобы ты видел как я буду умирать, а смерть моя уже рядом.
Не знаю, встретимся мы, когда пробьет и твой смертный час, или нас ждут разные звезды.
Если так — прощай навсегда!
Я нагнулся и поцеловал его в лоб. Слезы хлынули у меня из глаз. Только сейчас я понял, как сильно его любил: мне казалось, что умирает мой родной отец.
— Не плачь, проговорил Фонсека. — Вся наша жизнь — расставание.
Когда-то у меня был сын, такой же, как ты, и не было ничего страшнее нашего прощания.
А сейчас я иду к нему, потому что он не может прийти ко мне. О чем же плакать?
Прощай, Томас Вингфилд!
Да хранит тебя бог.
А теперь — иди.
Я ушел весь в слезах, и той же ночью перед рассветом Андреса де Фонсека не стало.