Мне сказали, что он умер в полном сознании, шепча имя своего сына, о котором заговорил со мной только в последний час.
Я так никогда и не узнал, что произошло с его сыном и с самим Фонсекой. Подобно индейцу, он шел по жизненной тропе, шаг за шагом заметая за собой все следы.
Он никогда не рассказывал о своем прошлом, и я не нашел ни малейших сведений о нем ни в книгах, ни в документах, которые после него остались.
Однажды много лет спустя, я прочел все тома зашифрованных записей Фонсеки: перед смертью он дал мне ключ к шифру.
Они стоят передо мной и сейчас, когда я пишу эти строки. В них я нашел немало историй позора, горя и преступлений, немало рассказов об обманутом доверии, о проданной честности, о жестокости священнослужителей, о торжестве жадности над любовью и торжестве любви над смертью. Их хватило бы по меньшей мере на полсотни больших романов.
Но в этой хронике давно ушедшего и забытого поколения ни разу не упоминается даже имя Фонсеки и нет ни намека на его собственную историю.
Она утрачена навсегда и, может быть, к лучшему.
Так умер мой лучший друг и мой благодетель.
Когда Фонсеку обрядили для похорон, я пришел еще раз взглянуть на него. Объятый смертным сном, он казался спокойным и даже красивым.
В этот момент ко мне приблизилась женщина, которая обмывала его, и подала мне два изящных портрета-медальона на слоновой кости: она нашла их на груди покойного.
Эти медальоны до сих пор у меня.
На одном из них изображена головка дамы с нежным и задумчивым выражением; на другом — лицо мертвого юноши, прекрасное, но бесконечно печальное.
По всей видимости то были мать и сын, а больше я о них ничего не знаю.
На следующий день я похоронил Андреса де Фонсеку. Похороны были скромные, потому что он приказал не тратить деньги на погребение его трупа. С кладбища я вернулся домой, где меня ожидали нотариусы.
Печати были сломаны, документы зачитаны, и я вступил в полное владение всем достоянием покойного. После того как я уплатил пошлину, налог на наследство и выдал нотариусам положенное вознаграждение, они удалились, униженно кланяясь.
Ведь отныне я был богат! Да, я стал богачом, и богатство, к которому я так стремился, досталось мне без всякого труда. Однако оно меня не радовало. Я провел самый горький из всех вечеров с тех пор, как высадился в Испанию. Печаль и сомнения разрывали мне сердце, тоскливое одиночество давило меня.
Но я не знал, что эта горестная ночь к утру мне покажется еще страшнее.
Я сидел за столом и делал вид, что ужинаю, когда слуга доложил, что в гостиной какая-то дама ожидает моего покойного хозяина.
«Наверное, клиентка, которая еще не знает о смерти Фонсеки», — решил я, и уже хотел приказать слуге, чтобы он ее выпроводил, но потом подумал, что, может быть, смогу ей чем-нибудь помочь или хотя бы выслушать ее и на время забыть свое собственное горе.
Поэтому я велел провести даму ко мне.
В комнату вошла высокая женщина, закутанная в темный плащ с капюшоном, скрывавшим ее лицо.
Я поклонился, усадил ее, но внезапно она снова поднялась и проговорила тихо и быстро:
— Я хотела видеть дона Андреса де Фонсеку, а не вас!
— Андреса де Фонсеку сегодня похоронили, — ответил я.
— Во всех делах я был его помощником и остался его наследником.
Если могу вам чем-нибудь помочь, располагайте мной.
— Вы так молоды, слишком молоды, — смущенно пробормотала дама, — а дело это ужасное и спешное.
Можно ли вам верить?
— Судите сами, сеньора.
Подумав немного, дама сбросила плащ, под которым оказалось одеяние монахини.
— Слушайте, — сказала она.
— Этой ночью мне предстоит еще немало забот, и я с трудом урвала время, чтобы прийти сюда для дела милосердия.
Я не могу вернуться с пустыми руками, поэтому мне приходится вам верить.
Но сначала поклянитесь святым именем Божьей Матери, что вы меня не предадите.
— Я даю вам мое слово, — ответил я. — И если этого вам недостаточно, закончим наш разговор.
— Не сердитесь на меня! — взмолилась женщина.
— Я не выходила за стены монастыря уже много лет, и у меня большое горе.
Мне нужен самый сильный яд.
Я хорошо вам заплачу.
— Убийцам я не пособник, — возразил я.
— Для чего вам понадобился яд?
— О, я не должна… Но я вижу, что мне придется сказать.
Этой ночью в нашем монастыре должна умереть одна женщина, почти девочка, молоденькая и красивая. Она нарушила обет и сегодня ночью умрет вместе со своим ребенком. Она, она… о господи! их замуруют живыми в стену монастыря, который она осквернила.
Таков приговор, и его невозможно ни отменять, ни смягчить.
Я аббатиса этого монастыря — не спрашивайте ни моего имени, ни как называется монастырь, — и я люблю эту грешницу, словно родную дочь.
Только благодаря моим особым заслугам перед церковью и моим тайным покровителям мне удалось добиться для нее высшей милости: прежде чем работу закончат, я смогу дать ей чашу с водой, к которой будет подмешан яд, и смочить отравой губы младенца, чтобы они умерли быстро.
Я смогу это сделать, не беря на душу греха.
У меня есть тайное отпущение.
Помогите же мне стать невинной убийцей и спасти эту грешницу от последних земных страданий.
У меня нет слов, чтобы описать, что я испытал, слушая этот страшный рассказ.