Одна ниша была замурована более ста лет назад, другая — спустя лет семьдесят.
Когда мы вошли в подземелье, в нем не было никого, кроме двух монахов-каменщиков, но вскоре из второго коридора до нас донеслись звуки нежного и торжественного песнопения.
Дверь открылась, монахи прекратили работу и отошли от кучи извести. Звуки становились все громче. Вскоре я уже мог разобрать слова: это была латинская заупокойная молитва.
Затем появился и сам хор: восемь монахинь с закрытыми вуалями лицами попарно прошли через дверь, встали в ряд у противоположной стены и умолкли.
За ними вошла обреченная в сопровождении еще двух монахинь и последним — священник с распятием в руках.
На нем была черная сутана, и его полубезумное лицо оставалось открытым.
Все это и другие подробности я заметил и запомнил, однако тогда мне казалось, что я не вижу ничего, кроме лица несчастной жертвы.
Я ее узнал, хоть и видел всего лишь раз, да и то при лунном свете.
Она сильно изменилась: прелестное лицо отекло, приобрело восковой оттенок, и теперь на нем выделялись только темно-красные губы да огромные, сверкающие, словно звезды, измученные глаза.
Но лицо было то же самое! Именно эту женщину я видел какие нибудь восемь месяцев назад, когда она говорила со своим неверным возлюбленным.
Только теперь ее высокая фигура была окутана смертным саваном, по которому волной рассыпались черные пряди волос, и в руках она держала спящего младенца, судорожно прижимая его время от времени к груди.
У порога своей могилы Изабелла де Сигуенса остановилась и начала затравленно озираться, словно взывая о помощи. Но тщетно ее отчаянный взгляд впивался в закрытые капюшонами лица безмолвных зрителей.
Потом она увидела нишу, кучу дымящейся извести, содрогнулась и, наверное бы, упала, если бы не сопровождавшие ее монахини, — они подхватили несчастную под руки, подвели к креслу и опустили в него, как живой труп.
Ужасный ритуал начался.
Монах-доминиканец встал перед осужденной, объявил о ее преступлении и огласил приговор: — Да будет она, а вместе с нею дитя ее греха оставлены наедине с господом богом, дабы он поступил с ними по воле своей! Однако несчастная, по-видимому, не слышала ни приговора, ни последовавших за ним увещеваний.
Наконец, монах кончил, перекрестился и, повернувшись ко мне, сказал:
— Приблизься к грешнице, брат мой, и поговори с ней, пока еще не поздно!
После этого он приказал присутствующим отойти в дальний конец подземелья, чтобы они не слышали нашего разговора, и все безмолвно повиновались. По-видимому, они приняли меня за монаха, который должен исповедовать осужденную.
С бьющимся сердцем я подошел ближе, наклонился к ней и заговорил над самым ее ухом:
— Слушайте меня, Изабелла де Сигуенса! — когда я произнес ее имя, она содрогнулась.
— Где де Гарсиа, который вас соблазнил и бросил?
— Откуда вы знаете это имя? — спросила она.
— Даже пытки не могли у меня его вырвать.
— Я не монах и не знаю ни о каких пытках.
Я тот самый человек, который дрался с де Гарсиа в ту ночь, когда вас схватили, и который убил бы его, если бы не вы.
— Я его спросила, и в этом мое утешение.
— Изабелла де Сигуенса, — продолжал я.
— Я ваш друг, самый искренний и последний, в чем вы сами сейчас убедитесь.
Скажите мне, где этот человек? Между нами есть счеты, которые нужно уладить.
— Если вы мой друг, не мучьте меня больше.
Я ничего о нем не знаю.
Много месяцев назад он отправился туда, куда вы навряд ли когда-нибудь попадете, в Индию. Но и там вам его все равно не найти.
— Как знать! На тот случай, если мы все же встретимся, не захотите ли вы что-нибудь ему передать?
— Нет, Хотя… постойте!
Расскажите ему, как мы умерли, его жена и его ребенок, и скажите, что я сделала все, чтобы инквизиция не узнала его настоящего имени, ибо тогда его ожидала бы такая же участь.
— Это все?
— Да… Нет, скажите ему еще, что я умерла любя его и прощая.
— У меня мало времени, — сказал я. — Очнитесь и слушайте! Я сказал так потому, что она словно погрузилась в какой-то полусон.
— Я был помощником Андреса де Фонсеки, советом которого вы пренебрегли себе на погибель. Я дал вашей аббатисе одно снадобье.
Когда она поднесет вам чашу воды, выпейте все и дайте испить ребенку.
Если вы так сделаете, ваша смерть будет легкой и безболезненной.
Вы меня поняли?
— Да, да! — прошептала она, задыхаясь. — Пусть наградит вас за это господь!
Теперь я не боюсь. Я сама давно хотела умереть и страшилась только этой казни.
— Тогда прощайте, несчастная женщина! Бог с вами.
— Прощайте! — ласково ответила она. — Но зачем же меня называть несчастной, если я умру такой легкой смертью вместе с тем, кого я люблю?
И она посмотрела на своего спящего младенца.
После этого я отошел от нее и молча встал у стены, опустив голову, затем доминиканец приказал всем занять свои места. — Заблудшая сестра, — обратился он снова к осужденной. — Не хочешь ли сказать нам что-нибудь, пока уста твоя не умолкли навеки?
— Да, хочу! — ответила она чистым и нежным голосом; теперь, когда она узнала, что смерть ее будет быстрой и легкой, он даже не дрожал.
— Да, я хочу вам сказать, что умираю с чистой совестью, ибо если я и согрешила, то только против обычая, а не против бога.