Торжественное бракосочетание назначено через двенадцать дней, о Тескатлипока!
Поднявшись с ложа, я взял Отоми за руку и проговорил:
— Благодарю тебя, благородная душа!
Если бы не ты с Куаутемоком, если бы не ваши заботы и доброта, которыми вы меня окружили, я бы, наверное, давно уже погиб.
Но ты хочешь утешать меня до последнего мгновения, ты даже решила умереть вместе со мной, если только я правильно тебя понял.
Но почему, скажи мне, Отоми?
В нашей стране женщина должна полюбить мужчину небывалой любовью, чтобы решиться разделить с ним ложе, ожидающее меня вон на той пирамиде.
Я не могу поверить, чтобы ты, достойная любого властелина, отдала свое сердце жалкому рабу!
Как истолковать мне твои слова, принцесса Отоми?
— Ищи ответ в своем сердце, — прошептала она, и рука ее дрогнула в моей руке.
Я посмотрел на Отоми: она была прекрасна! Я подумал о ее преданности, о ее самоотверженности, не отступившей перед самой ужасной из смертей, и дуновение нежности, сестры любви, коснулось моей души.
Но даже в этот миг передо мной встал английский сад, образ девушки-англичанки, с которой я простился под дитчингемским буком, и я вспомнил клятвы, которыми мы тогда обменялись.
Я знал, что она была жива к верна мне. И я подумал, что, пока я жив, я должен хранить ей верность, хотя бы в душе.
Мне придется жениться на этих индеанках, и я женюсь на них, но если я хоть однажды скажу Отоми, что люблю ее, я нарушу клятву. А Отоми нужна любовь, и на меньшее она не согласится.
И как я ни был взволнован, как ни велико было искушение, я не сказал ей слов, которых она ждала.
— Присядь, Отоми, — проговорил я. — Присядь и выслушай меня.
Ты видишь этот золотой перстень? Я снял с пальца Лилино колечко и показал ей: — Видишь надпись внутри кольца?
Отоми кивнула головой, но не произнесла ни слова. В глазах ее я увидел страх.
— Я прочту тебе эту надпись, Отоми, — сказал я и перевел на ацтекский язык трогательное двустишие:
Пускай мы врозь, Зато душою вместе.
Только тогда Отоми заговорила.
— Что означает эта надпись? — спросила она.
— Ведь я понимаю только наши письмена-рисунки, теуль.
— Она означает, Отоми, что в далекой стране, откуда я пришел, живет одна женщина. Она любит меня, и я люблю ее.
— Значит, она твоя жена?
— Нет, Отоми, она мне не жена, но она обещана мне в жены.
— Она обещана тебе в жены, — горестно повторила Отоми. — Значит, так же, как и я. В этом мы с ней равны, теуль.
Разница только в том, что ее ты любишь, а меня — нет.
Ты это хотел мне сказать?
В таком случае не трать больше слов — я все поняла.
Но если я потеряла тебя, то и она потеряет.
Между тобой и твоей любимой катит волны великое море с бездонными глубинами, между вами встал жертвенный алтарь и всепожирающая смерть.
А теперь позволь мне уйти, теуль.
Я должна стать твоей женой, это уже неизбежно, но я не буду тебе слишком докучать, и скоро все это кончится.
Ты отправишься в Звездный Дом, и я буду молиться, чтобы ты нашел там, что ищешь.
Все эти месяцы я старалась вдохнуть в тебя надежду, найти выход, и мне уже казалось, что я его нашла.
Но я ошиблась, и теперь все кончено.
Если бы ты от души сказал, что любишь меня, было бы много лучше для нас обоих; если ты скажешь это перед самым концом, нам еще может быть хорошо, однако об этом я тебя не прошу.
Не надо лжи!
Я ухожу, теуль, но хочу сказать тебе перед уходом: сейчас я уважаю тебя больше, чем раньше, за то, что ты осмелился мне, дочери Монтесумы, высказать всю правду, когда солгать было так легко и куда безопаснее.
Эта женщина за морями должна быть тебе благодарна. Я не желаю ей ничего худого, но между мной и ею отныне вражда не на жизнь, а на смерть.
Мы с ней чужие и останемся чужими, но она касалась твоей руки так же, как я прикасаюсь к ней сейчас; ты соединил нас и ты сделал нас врагами.
Прощай, мой будущий муж!
Мы больше не встретимся до того дня, когда «несчастная девка» будет отдана в жены «мошеннику».
Ты сам так сказал, теуль!
С этими словами Отоми встала, закуталась с головой в свои одеяния и медленно вышла из комнаты, оставив меня в крайнем смущении.
Только глупец мог отвергнуть любовь этой царицы женщин, и теперь, когда я так поступил, меня терзало раскаяние.
Я спрашивал себя: смогла бы Лили снизойти с высоты подобного величия, сбросить пурпур императорской мантии и лечь рядом со мной на окровавленный жертвенный камень?
Наверное, нет, потому что подобной дикой самоотверженности не встретишь среди женщин нашего мира.
Лишь дочери Солнца любят с такой огромной полнотой и ненавидят так же страстно, как любят.