— Отпусти меня, ради бога! — прохрипел снизу грубый голос.
— Болван, ты принял меня за индейского пса!
С удивлением уставился я на своего врага.
Я схватил де Гарсиа, но голос был не его и лицо не его. Передо мной был обыкновенный огрубевший в походах испанский солдат.
— Кто ты? — спросил я, ослабляя хватку.
— Куда делся де Гарсиа, — вы его называете Сарседой?
— Сарседа?
Откуда я знаю!
Минуту назад он валялся носом вверх на дамбе.
Этот дурак подкатился мне под ноги, и я упал.
Отпусти, говорят тебе!
Я не Сарседа, но даже будь я им, разве сейчас время сводить личные счеты?
Я твой товарищ Берналь Диас.
Матерь божья! А ты кто?
Ацтек, говорящий по-испански?
— Я не ацтек, — ответил я.
— Я англичанин и сражаюсь за ацтеков только для того, чтобы убить этого Сарседу, как вы его зовете.
Но к тебе у меня нет вражды. Вставай, Берналь Диас, и спасайся, если можешь.
Нет, твой меч я оставлю себе.
— Англичанин, испанец, ацтек или сам черт, — проворчал Диас, выбираясь из тины, — кто бы ты ни был, ты добрый малый, и, клянусь, если я сегодня уцелею и когда-нибудь потом случайно схвачу за глотку тебя, я вспомню о твоей услуге.
Прощай! Не прибавив больше ни слова, он вскарабкался по откосу дамбы и нырнул в поток отступающих, оставив свой добрый меч у меня в руках.
Я хотел последовать за ним, чтобы отыскать де Гарсиа, который снова ушел от расплаты, но силы меня оставили. Рана была слишком глубока.
Истекая кровью, я сидел в воде до тех пор, пока не подошел челн и меня не отвезли к Отоми. Ей пришлось ухаживать за мной целых десять дней, прежде чем я снова смог встать на ноги.
Таково было мое участие в «Ночи печали».
Увы, наша победа ничего не дала, несмотря на то, что в ту ночь пало более пятисот испанцев и тысячи их союзников.
Ацтеки не имели никакого понятия ни о военном искусстве, ни о дисциплине и не сумели воспользоваться своим преимуществом. Вместо того, чтобы преследовать испанцев и уничтожить их всех до последнего, они бросились грабить мертвых и вылавливать из озера живых для своих жертвоприношений.
Отоми эта ночь отмщения тоже принесла много горя. Два ее брата, сыновья Монтесумы, которых испанцы захватили в качестве заложников, погибли во время отступления.
Что касается де Гарсиа, то я так и не узнал, уцелел он тогда или нет.
Глава XXV
СОКРОВИЩА МОНТЕСУМЫ
Пока я лежал не поднимаясь, Куитлауак был коронован императором вместо своего умершего брата Монтесумы. Меня приковали к ложу две раны: одна от меча де Гарсиа, а вторая от жертвенного ножа жреца.
Эта рана не успела зажить: во время яростного боя в «Ночь печали» она снова открылась и начала сильно кровоточить.
Долгие годы она доставляла мне немало беспокойства, и даже сейчас я ее чувствую с приближением осени.
Отоми заботливо ухаживала за мной. Странная вещь — сердце женщины! Из-за того, что я не погиб и даже прославился в бою, она словно позабыла о постигшем ее горе, о смерти отца и братьев, и с увлечением рассказывала мне о пышной церемонии коронации.
Ацтеки поистине обезумели от радости. Наконец-то теули ушли!
Все забыли или делали вид, что забыли о гибели тысяч воинов и знатнейших людей, цвета нации, и, казалось, совсем не думали о будущем.
От дома к дому, из улицы в улицу носились группы юношей а девушек в венках из цветов, громко выкрикивая:
— Теулей нет! Радуйтесь вместе с нами! Теули бежали, веселитесь! И горе тем, кто не смеялся вместе с ними, несмотря на то, что многие семьи посетила смерть.
На большой пирамиде снова отстроили храмы я поставили изваяния богов, а с воздвигнутым испанцами распятием ацтеки поступили так же, как в свое время испанцы с идолами Уицилопочтли и Тескатлипоки, то есть сбросили его вниз с теокалли, предварительно принеся перед ним в жертву несколько испанских пленников.
Об этом святотатстве мне рассказал Куаутемок, впрочем, без особого восторга. Я ему уже кое-что говорил о нашей вере, и хотя Куаутемок был слишком закоренелым язычником, чтобы отречься от своих идолов, в глубине души он считал, что бог христиан — это бог истинный и всемогущий.
К тому же Куаутемок, как и Отоми, никогда не был сторонником человеческих жертвоприношений, однако ему приходилось это скрывать, опасаясь жрецов, ибо власть их была велика.
Выслушав его рассказ, я пришел в такую ярость, что утратил всякую осторожность и воскликнул:
— Слушай, Куаутемок, брат мой! Я поклялся в верности вашему делу и породнился с вашим народом. Но сегодня я говорю тебе: дело ваше отныне проклято! Ваши кровавые идолы и жрецы сами обрекли его на погибель.
Те, кто поклоняется истинному богу, скоро вернутся с новыми силами. Поруганный крест будет снова стоять на месте ваших идолов, и уже никто его никогда не свергнет!
Так я сказал ему, и мои слова, хотя никто мне их не внушал и я говорил просто в порыве гнева, оказались пророческими.
На месте жертвенников в Мехико сегодня возвышается церковь.
— Ты слишком неосторожен, брат мой, — проговорил в ответ Куаутемок. Он казался довольно спокойным, но было видно, что мое мрачное пророчество его встревожило.
— Повторяю, ты слишком неосторожен. Если кто-нибудь услышит твои слова, ты снова встретишься со жрецами, которых поносишь, и тогда ничто тебя не спасет — ни твое положение, ни твои заслуги в бою и перед советом, ни твое бегство с жертвенного алтаря.
И потом, что мы такого сделали христианскому богу? Ведь твои белые единоверцы точно так же осквернили и оскверняют наших богов!
Но не будем об этом говорить! И прошу тебя, брат, если ты дорожишь моей любовью, больше не повторяй таких пророчеств, чтобы не накликать беду.