Святотатец он или нет, мне его жаль. Проклятая служба!
Затем дверь за нами закрылась, и я очутился в камере пыток.
Комната была затемнена; на оконной решетке висел какой-то лоскут, и только огонь жаровен освещал стены призрачными отблесками.
При свете этих отблесков я старался разглядеть обстановку.
Посреди комнаты стояли три грубо сколоченных деревянных кресла.
Одно было пусто, а в двух других сидели император ацтеков Куаутемок и мой старый знакомый, касик Такубы.
Они были привязаны к креслам, а под ногами у них стояли жаровни с пылающими углями. Позади кресел примостился писец с бумагой и чернильницей. Вокруг пленников суетились занятые своим страшным делом тласкаланцы, которыми руководили два испанских солдата.
Перед третьим пустым креслом стоял еще один испанец, — казалось, не принимавший участия во всем происходящем. Это был де Гарсиа.
Но вот один из тласкаланцев схватил босую ногу правителя Такубы и прижал ее к пылающим угольям жаровни.
Несколько мгновений стояла мертвая тишина, затем касик Такубы глухо застонал.
Куаутемок повернулся к нему — только тогда я заметил, что его нога тоже стоит на горящих угольях.
— На что ты жалуешься, друг? — заговорил он твердым голосом.
— Я тоже не отдыхаю на своем ложе, однако молчу!
Смотри на меня, друг, и не выдавай своих страданий.
Я услышал, как заскрипело перо по бумаге: писец записал его слова. В этот миг Куаутемок повернул голову и увидел меня.
Его лицо было свинцовым от боли, но когда он обратился ко мне, я услышал все тот же неторопливый, ясный голос, который столько раз звучал на большом совете.
— Увы, ты тоже здесь, друг мой теуль? — сказал Куаутемок.
— Я надеялся, что тебя они пощадят.
Теперь ты видишь, что значит верить испанцам.
Малинцин поклялся обходиться со мной с уважением, вот он и воздает мне честь горящими углями и раскаленными клещами.
Они думают, что мы спрятали сокровища, и пытаются вырвать у нас эту тайну.
Но ведь ты знаешь, теуль, что это неправда.
Если бы у нас были сокровища, разве бы мы не отдали их сами нашим победителям, божественным сыновьям Кецалькоатля?
Ты знаешь, что у нас не осталось ничего, кроме развалин наших городов и праха наших близких.
— Молчи, собака! — оборвал его один из палачей и ударил по лицу.
Но я уже понял и в глубине души поклялся, что скорее умру, чем выдам тайну своего собрата.
Скрыв от алчных испанцев сокровища, Куаутемок хоть в этом мог одержать над ними победу. Нет, я не предам его в последнем бою!
Так я дал клятву, которой тут же было суждено подвергнуться испытанию. По знаку де Гарсиа тласкаланцы схватили меня и привязали к третьему креслу.
Затем он склонился к моему уху и заговорил по-испански:
— Пути господни неисповедимы, кузен Вингфилд.
Ты охотился за мной по всему свету, мы не раз встречались, и каждый раз было тебе на горе.
Я думал, что разделаюсь с тобой на рабском корабле, я надеялся, что акулы прикончат тебя в море, но ты каким-то образом всегда ускользал от меня, мой преследователь, и я каждый раз сожалел об этом, узнавая правду. Но теперь я ни о чем не жалею. Теперь я знаю, что тебе был уготован сегодняшний день.
На сей раз ты от меня не уйдешь, кузен Вингфилд, и я надеюсь, что мы проведем с тобой несколько приятных дней, прежде чем расстаться навсегда.
Я буду с тобой обходителен.
Выбирай сам, с чего нам начать.
К сожалению, выбор не так богат, как бы мне хотелось; святая инквизиция еще не прибыла сюда со своими милосердными орудиями, но я собрал все, что мог.
Эти дикари ничего не понимают в своем деле: у них хватило воображения только на горящие угли.
У меня, как видишь, больше фантазии, — де Гарсиа показал на различные орудия пыток.
— Итак, что тебе больше нравятся?
Я не ответил, решив не издавать ни звука, что бы со мной ни делали.
— Сейчас подумаем, подумаем, — продолжал де Гарсиа, теребя свою бородку.
— Ага, есть!
Эй, рабы, сюда!
Я не хочу описывать пережитые мной страдания, чтобы не возбудить ужас в душе того, кому доведется прочесть мою историю.
Достаточно будет сказать, что этот дьявол с помощью тласкаланцев истязал меня в течение двух с лишним часов, подвергая самым ужасным мучениям.
Он перепробовал на мне все пытки, какие только мог придумать, проявив в этом деле незаурядные способности и неистощимую изобретательность. Когда я временами терял сознание, меня тотчас приводили в себя ведрами холодной воды и водкой, которую вливали мне в рот.
Но, несмотря на все это, я с гордостью могу сказать, что за два с лишним часа невыносимых страданий не издал ни единого стона и не произнес ни слова.
А ведь я испытывал не только телесные муки. Мой враг, не переставая, осыпал меня издевками и насмешками, терзавшими мою душу сильнее, чем орудия пыток и горящие угли терзали мою плоть.
Наконец де Гарсиа выбился из сил и, обозвав меня упрямой английской свиньей, приостановил пытку. В этот момент в залитую кровью комнату вошел Кортес, а за ним — Марина.
— Как дела? — спокойно спросил Кортес, хотя лицо его побелело при виде всех ужасов.