У меня есть его письменный приказ — использовать все способы, чтобы вырвать у тебя признание.
Пытки не помогли — значит, остается только этот способ.
А что касается остального, то, по-видимому, ты меня плохо знаешь.
Тебе известно, что такое ненависть, потому что ты меня ненавидишь. Так вот, увеличь это чувство в десять раз и тогда ты поймешь, как я ненавижу тебя.
Я ненавижу тебя за твою семью, за то, что у тебя глаза твоей матери, но больше всего — за тебя самого! Меня, испанского дворянина, ты избил палкой, как собаку!
Разве может хоть что-нибудь остановить меня теперь, когда я могу, наконец, удовлетворить свою ненависть?
Ты смелый человек, но сейчас ты дрожишь, сейчас и ты узнал муки ужаса. Какое счастье!
Теперь я могу сказать все начистоту: я боюсь тебя, Томас Вингфилд.
Я испугался, когда встретился с тобой впервые — у меня были на то причины, — и только поэтому пытался тебя убить. По временам я не мог спать от необъяснимого ужаса, который ты мне внушал.
Из-за тебя я бежал из Испании, из-за тебя я вел себя, как трус, во многих схватках.
В этой странной дуэли мне всегда везло, но все равно я боялся тебя по-прежнему. Я боюсь тебя и сейчас.
Если бы мог, я бы убил тебя сразу, но тогда твой призрак начал бы преследовать меня вместе с призраком твоей матери, а главное — мне пришлось бы ответить за тебя Кортесу.
Страх кузен Вингфилд, — отец жестокости. Страх перед тобой заставляет меня быть беспощадным.
Я знаю, что в конечном счете ты меня победишь, живой или мертвый, но сейчас моя очередь торжествовать. Пока в тебе или в тех, кто тебе дорог, теплится жизнь, я буду делать все, чтобы довести тебя или твоих близких до позора, унижения и гибели. А почему бы и нет? Ведь я уже погубил твою мать, кузен, хотя мне и пришлось это сделать, чтобы спасти свою жизнь.
Мне все равно нет прощения — сделанного не переделать!
Ты гнался за мной, чтобы отомстить, и рано или поздно твоей рукой или с твоей помощью эта месть свершится. Но сегодня мой час, и я им воспользуюсь, хотя бы для этого мне пришлось превратиться в мясника! Внезапно де Гарсиа повернулся и вышел из комнаты, а я от слабости и боли потерял сознание.
Очнулся я на чем-то вроде ложа и почувствовал, что путы мои сняты. Надо мной склонилась какая-то женщина. Шепча слова жалости и любви, она перевязывала мои раны.
Была уже ночь, но в комнате горел светильник, и в его мерцании я разглядел, что женщина эта была не кто иная, как Отоми, но уже не измученная и истощенная, а почти столь же прекрасная, как задолго до дней голодной осады.
— Отоми, ты здесь! — прошептал я израненными губами и застонал, потому что вместе с сознанием в моей памяти всплыли угрозы де Гарсиа.
— Да, любимый, это я, — тихо отозвалась Отоми. — Мне позволили ухаживать за тобой.
Проклятые, что они с тобой сделали? Если бы я могла отомстить!.. Отоми разрыдалась.
— Тш-ш-ш! — проговорил я. — Тише.
У нас есть еда?
— Сколько угодно.
Принесла женщина от Марины.
— Дай мне поесть, Отоми.
Она принялась меня кормить, и постепенно смертельная слабость прошла. Осталась только боль, раздиравшая на части мое бедное тело.
— Слушай, Отоми, ты видела де Гарсиа?
— Нет, муж мой.
Два дня назад меня разлучили с моей сестрой Течуишпо и другими женщинами, но обращались со мной хорошо, и я не видела ни одного испанца, если не считать солдат, с которыми сюда пришла. Они сказали, что ты болен.
О, теперь-то я знаю, что это за болезни… И она снова заплакала.
— Однако кто-то тебя увидел и донес, что ты моя жена.
— Это понятно, — ответила Отоми. — Все ацтеки знали о нашей женитьбе, сохранить подобную тайну невозможно.
Но за что они тебя так мучили?
За то, что ты сражался против них?
— Мы одни? — спросил я.
— Снаружи стоит стража, но в комнате мы одни.
— Тогда наклонись поближе, и я тебе скажу. Когда я объяснил Отоми все, она вскочила на ноги с горящими главами и заговорила, прижимая руки к сердцу:
— О, я любила тебя и раньше, но теперь люблю еще сильнее, если только это возможно! Кто вынес бы подобные страдания, сохранив верность клятве и побежденным друзьям?
Да будет благословен день, когда я впервые увидела твое лицо, о муж мой, самый верный из всех людей!
Но те, кто посмел это сделать с тобой, где они? Теперь они не придут, правда?
Теперь все кончено, и я буду ухаживать за тобой, пока ты не поправишься.
Ведь иначе они не пустили бы меня к тебе!
— Увы, Отоми, я должен тебе сказать правду: ничто еще не кончено! И прерывающимся голосом я рассказал ей все, да, все, потому что не имел права ничего скрывать. Я объяснил ей, для чего ее привели сюда.
Она выслушала меня молча, и только губы ее побелели.
— Поистине теули превзошли наших жрецов, — заговорила она, когда я кончил. — Жрецы нашего народа пытают и приносят жертвы во славу богов, а не во имя золота и тайной злобы.
Но что нам теперь делать?
Скажи мне, муж мой, ты должен сказать!
— Я не смею, — простонал я.
— Ты словно девочка, которая не решается признаться в сжигающей ее любви, — проговорила Отоми с печальной и гордой усмешкой.