— Хорошо, я скажу за тебя.
Ты думал о том, что этой ночью мы должны умереть.
— Да, — ответил я. — Умереть сейчас или умереть завтра, испытав все муки и унижения, — иного выбора у нас нет.
Если бог нам не поможет, мы должны помочь себе сами, а способ у нас только один.
— Бог? Нет никакого бога!
Было время, когда я усомнилась в богах своего народа и обратилась к твоему божеству. Но сейчас я отвергаю и проклинаю его!
Если бы был милосердный бог, о котором ты говорил мне, разве бы он допустил подобное?
Ты единственный мой бог, и только тебе я поклоняюсь, Нечего взывать к тому, чего нет!
А если что-то и есть, то все равно никто не услышит наши жалобы и не увидит наши страдания. Поэтому будем надеяться только на себя.
Вон лежат веревки. На окне есть решетка. Одно мгновение — и мы улетим за пределы солнца, прочь от жестокости теулей или просто уснем навеки.
Но пока еще у нас есть время. Давай поговорим немного! Вряд ли они приступят к пыткам до рассвета, а к рассвету мы будем уже далеко.
И мы повели беседу, насколько мне позволяла боль.
Мы вспоминали о нашей первой встрече, о том, как Отоми была отдана мне, богу Тескатлипоке, Душе Мира, о дне, когда мы лежали бок о бок на жертвенном алтаре, о нашей настоящей свадьбе, об осаде Теночтитлана и о смерти нашего первенца.
Так мы проговорили далеко за полночь и умолкли лишь часа в два утра.
Гнетущая тишина воцарилась в темнице.
Наконец Отоми обратилась ко мне, и голос ее зазвучал торжественно и глухо: — Муж мой, ты измучен болью, а я усталостью.
Время совершить неизбежное.
Печальна наша судьба, но впереди нас ждет, наконец, покой.
Благодарю тебя, муж мой, за твою доброту, но еще больше благодарю тебя за верность моей семье и моему народу.
Прикажи приготовить все для нашего последнего странствия.
— Приготовь, — ответил я.
Отоми встала и занялась веревками.
Вскоре все было сделано. Час смерти пробил.
— Помоги мне, Отоми, — попросил я.
— Я сам не могу ходить.
Она подняла меня своими сильными нежными руками, и поставила на табурет под зарешеченным окном.
Потом она накинула мне на шею петлю, встала со мной рядом и затянула вторую петлю у себя на горле.
В торжественной тишине мы обменялись последним поцелуем. Все уже было сказано.
Но вдруг Отоми спросила меня:
— О чем ты думаешь в этот миг, муж мой?
Обо мне и нашем мертвом ребенке или о той девушке, что живет далеко за морем?
Нет, не отвечай!
Я была счастлива в моей любви — этого достаточно.
Сейчас любовь моя оборвется вместе с жизнью. Я ни о чем не жалею; мне жалко тебя.
Прикажи, я оттолкну табурет. Скажи — да!
— Да, Отоми. Нам не на что надеяться, кроме смерти.
Я не могу изменить Куаутемоку, и я не вынесу твоего позора и мучений.
— Тогда поцелуй меня в последний раз!
Я снова поцеловал ее, и Отоми толкнула табурет, пытаясь его опрокинуть. В тот же миг двери распахнулись и снова быстро захлопнулись. Перед нами стояла закутанная женщина с факелом в одной руке и каким-то узлом в другой.
Увидев эту ужасную сцену, она бросилась к нам с криком:
— Что вы делаете? Ты сошел с ума, теуль! Я сразу узнал голос Марины.
— Кто эта женщина, муж мой? — спросила Отоми. — Откуда она тебя знает, и почему она мешает нам умереть спокойно?
— Я Марина, — ответила закутанная гостья. — Я пришла вас спасти, если только смогу.
Глава XXX
ПОБЕГ
Отоми сбросила петлю с шеи и, спустившись на пол, встала перед Мариной.
— Так это ты, Марина? — заговорила она гордо и холодно. — И ты пришла нас спасти, ты, погубившая свою родину, отдавшая тысячи ее детей на поругание, смерть и пытки?
Если бы я была одна, я предпочла бы обойтись без твоей помощи и умереть, как я этого хотела.
Никогда еще Отоми не выглядела так царственно, как в тот миг, когда отказалась от последней возможности на спасение ради того, чтобы высказать все свое презрение той, кого она называла предательницей. Впрочем, Марина и была предательницей. Если бы не она, Кортес вряд ли покорил бы Анауак.
Я задрожал, услышав гневные слова Отоми. Несмотря на все перенесенные страдания, жизнь все еще была мне дорога, хотя десять секунд назад я был готов переступить порог смерти.