Неужели Марина сейчас уйдет, и мы погибнем?
Но этого не случилось.
Марина только отпрянула и задрожала под взглядом Отоми.
Удивительный контраст являла столь несхожая красота этих двух женщин, стоявших лицом к лицу в камере пыток, но еще разительнее было превосходство царственного духа обреченной на позорную смерть или на еще более постыдную жизнь принцессы над этой индеанкой, которую судьба на миг вознесла до звезд.
— Скажи, принцесса, — заговорила Марина своим нежным голосом, — если мне не солгали, ты сама легла на жертвенный камень рядом с этим человеком? Почему ты это сделала?
— Потому что я его люблю.
— По той же причине и я, Марина, бросила свою честь на другой алтарь, по той же причине я пошла против детей своего народа — я люблю другого человека.
Только из любви к Кортесу я помогала ему, поэтому не презирай меня. Твоя любовь поможет тебе оправдать мою, ибо для нас, женщин, любовь — это все, Если я виновата, за эту вину я готова нести самое тяжкое наказание.
— Поистине ты его заслужила, — подхватила Отоми.
— Моя любовь никому не причинила зла, а что сделала твоя? Смотри — вот лишь одно зерно твоего посева!
На этом кресле твой хозяин Кортес пытал императора Куаутемока, нарушив все свои клятвы!
А на этом рядом с ним сидел мой муж и твой друг теуль, которого Кортес отдал в руки его злейшему врагу де Гарсиа, или Сарседе.
Смотри, что он с ним сделал!
О нет, не отворачивайся, добрая женщина, смотри на его раны!
Подумай, до какого ужаса нас довели, если мы оба готовы умереть здесь, как собаки: мой муж — потому, что он не может пережить, чтобы меня тоже пытали, я — потому, что дочь Монтесумы, принцесса народа отоми, не дойдет до подобного позора. Лучше смерть!
А ведь это только один колосок твоей жатвы, отверженная изменница! На развалинах Теночтитлана ты соберешь богатый урожай позора и смерти.
Если бы на то была моя воля, я бы скорей умерла десять раз, чем приняла спасение из рук, залитых кровью моего народа! Когда-то он был и твоим…
— О, замолчи, замолчи, умоляю! — простонала Марина, закрывая лицо руками, словно устрашенная видом Отоми.
— Что сделано, то сделано — зачем ты меня терзаешь?
Но неужели тебя, принцессу Отоми, привели сюда, чтобы пытать?
— Да, пытать, и на глазах моего мужа!
А чем дочь Монтесумы, принцесса народа отоми, лучше императора Анауака?
Если их не останавливает то, что я женщина, разве их удержит мой недавно еще высокий сан?
— Кортес ничего об этом не знает, клянусь! — воскликнула Марина.
— А все остальное его заставили сделать солдаты. Они бунтуют и кричат, что он украл сокровища, которых Кортес сам никогда не видел.
Но в этом злодеянии он не повинен! Он не знает…
— Тогда пусть спросит у Сарседы, своего подручного.
— Обещаю, я сделаю все, что могу, чтобы отплатить за это Сарседе.
Но время идет, принцесса. Я пришла сюда с ведома Кортеса, чтобы попытаться выведать у твоего мужа теуля тайну сокровищ Монтесумы. Но ради нашей с ним дружбы я готова обмануть Кортеса и помочь вам обоим бежать.
Ты отказываешься от моей помощи?
Отоми промолчала. Тогда впервые заговорил я:
— Нет, Марина, мне вовсе не хочется умереть в петле, как какому-нибудь вору. Но как этого избежать?
— Надежды, по правде говоря, мало, но я подумала, что если вы выберетесь из тюрьмы переодетыми, может быть, вам удастся скрыться.
До рассвета в лагере вряд ли кто проснется, а если и найдутся такие, то лишь немногие из них сумеют отличить человека от дерева. Все перепились.
Смотри, теуль, я принесла тебе одежду испанского солдата. Кожа у тебя смуглая, и в полумраке ты сойдешь за испанца. Для принцессы, твоей жены, я достала другое платье. Мне стыдно его предлагать, но это единственное, в чем женщина может свободно ходить по лагерю ночью. Кроме того, я принесла тебе меч, который у тебя отобрали, хотя и знаю, что когда-то им владел другой человек.
Не переставая говорить, Марина развязала свой узел и вынула из него одежду я меч, тот самый, что я отнял у испанца Диаса в кровавую «Ночь печаля».
Но сначала Марина вытащила женское платье и подала его Отоми. Я увидел желто-красный наряд, какой у индейцев носят только определенные женщины, сопровождающие войска.
Отоми тоже увидела его и отпрянула.
— Женщина, ты принесла мне свое собственное платье, — проговорила она спокойно, но с таким презрением, с такой дикарской гордостью, что даже я, привыкший к людям ее племени, был поражен. — Наверное, ты ошиблась. Во всяком случае, я его не надену.
— О, это уже слишком! — пробормотала Марина, теряя терпение и тщетно пытаясь скрыть злые слезы, выступившие у нее на глазах.
— Я не могу больше этого выносить. Прощайте, я ухожу. Марина начала завязывать увел, но я поспешил вмешаться:
— Прости ее, Марина! Это горе заставило Отоми так говорить! Желание бежать росло во мне с каждой минутой.
Повернувшись к Отоми, я сказал:
— Прошу тебя, будь добрее, жена, хотя бы ради меня.
Марина — наша последняя надежда.
— Лучше бы она дала лам умереть спокойно, муж мой!
Хорошо, ради тебя я надену наряд шлюхи.
Но как мы выберемся отсюда, а потом из лагеря?
Кто откроет нам дверь, кто удалит стражу? И даже если нас не заметят, сможешь ли ты идти?
— Дверь не откроется, принцесса, — ответила Марина, — тот кто меня впустил, ждет снаружи, чтобы запереть ее, когда я выйду.