Гепзиба металась туда-сюда по тесной комнатке, совершая множество неслыханных промахов: иной раз она отсчитывала на фунт двенадцать сальных свечек, а в другой — только семь вместо десяти; продавала имбирь вместо шотландского нюхательного табака, булавки вместо иголок, а иголки вместо булавок; ошибалась в сдаче иногда в ущерб покупателю, но чаще себе в убыток, и так продолжалось, пока наконец не наступил вечер и она, к своему изумлению, не обнаружила, что ящик для денег почти пуст.
Вся ее торговля принесла ей за день, может быть, полдюжины медных монет и подозрительный шиллинг, который вдобавок оказался медным.
Этой ценой, или какой бы то ни было другой, она купила наконец удовольствие встретить конец дня.
Никогда прежде время между рассветом и закатом солнца не тянулось для нее так долго; никогда она не испытывала досадной необходимости трудиться; никогда еще не чувствовала так ясно, что лучше всего для нее было бы покориться судьбе, сдаться, упасть и позволить жизни с ее трудами и горестями катить свои волны через распростертое тело изнемогшей жертвы.
Последнюю свою сделку Гепзиба заключила с маленьким истребителем пряничных фигурок. На этот раз он попросил верблюда.
В своем замешательстве, она отдала ему на съедение сперва деревянного драгуна, а потом горсть мраморных шариков, но так как ни один из этих предметов не пришелся ему по вкусу, то она торопливо схватила последние остатки естественной истории в виде пряников, вручила их маленькому покупателю и выпроводила его из лавки.
Потом обернула колокольчик недовязанным чулком и задвинула на двери дубовый засов.
Во время этой процедуры под ветвями вяза остановился омнибус.
Сердце Гепзибы сильно затрепетало.
Отдаленной и покрытой сумраком была эпоха, когда она ждала и не дождалась к себе единственного гостя, на чей приезд можно было рассчитывать: неужели она увидит его теперь?
Во всяком случае, кто-то вылезал из глубины омнибуса к выходу.
Тут на землю спустился джентльмен, но только для того, чтобы предложить свою руку молодой грациозной девушке, которая, нисколько не нуждаясь в такой помощи, легко спустилась по ступенькам и спрыгнула с последней ступеньки на тротуар.
Она наградила своего кавалера улыбкой, и тот с радостным видом возвратился в омнибус.
Девушка обернулась к Дому с семью шпилями, у входа в который — не у двери лавочки, а у старинного портала — кондуктор положил легкий сундук и картонную коробку.
Постучав в дверь дома старым железным молотком, он оставил свою пассажирку и ее багаж и отправился восвояси.
«Кто же она такая? — думала Гепзиба, изо всех сил напрягая зрение.
— Видно, ошиблась домом!»
Мисс Пинчон тихо прокралась в переднюю и, оставаясь невидимой, стала смотреть сквозь мутное боковое оконце возле портала на молодое, цветущее и чрезвычайно веселое личико девушки, ожидавшей приема в пасмурном, старом доме.
Это было такое личико, перед которым каждая дверь отворилась бы добровольно.
Девушка, такая свежая, непосредственная, и при этом, как вы сейчас увидите, такая уживчивая и покорная, являла собой разительный контраст со всем, что ее окружало.
Грубый камыш, который рос в углах дома, тяжелый выступ верхнего этажа и обветшалый навес над дверью — все это казалось несовместимым с ней.
Но, подобно тому, как солнечный луч, куда бы он ни упал, тотчас представляет все в новых красках, все здесь вмиг получило иное выражение — как будто для того и устроено было, чтобы эта девушка стояла на пороге этого дома.
Невозможно было допустить и мысли, чтобы его дверь не отворилась перед ней.
Даже старая леди вскоре почувствовала, что надо открыть дверь, и повернула ключ в заржавевшем замке.
«Уж не Фиби ли это? — спрашивала она сама себя.
— Верно, это маленькая Фиби, больше некому, притом она как будто напоминает своего отца!
Но что ей здесь нужно? И как моя деревенская кузина могла нагрянуть ко мне вот так, не известив меня даже за день до приезда и не узнав, будут ли ей здесь рады?
Но она, верно, только переночует и вернется завтра к своей матери».
Фиби, как уже понятно, была молодым побегом того поколения Пинчонов, которое поселилось в деревенском захолустье Новой Англии, где до сих пор свято соблюдались старые обычаи и чтились родственные чувства.
В ее кругу вовсе не считалось неприличным навестить родственника без приглашения или предварительного уведомления.
Впрочем, из уважения к затворнической жизни мисс Гепзибы, ей все же было написано и отправлено письмо о скором посещении Фиби.
Это письмо дня три или четыре назад перешло из конторы в сумку городского почтальона, но тот, не имея другой надобности заходить на улицу Пинчонов, не счел нужным явиться в Дом с семью шпилями.
«Нет, она только переночует, — решила про себя Гепзиба, отворяя дверь.
— Если Клиффорд застанет ее здесь, это будет ему неприятно!»
Глава V
Май и ноябрь
Фиби Пинчон в ночь своего прибытия была помещена в комнате, выходившей окнами в сад, расположенный позади дома.
Окна смотрели на восток, так что в самый ранний час утра красный свет лился в комнату, окрашивая в багряные тона темный потолок и бумажные обои.
Постель Фиби была снабжена занавесками, или, лучше сказать, мрачным старинным балдахином с тяжелыми фестонами. Этот балдахин в свое время был роскошен и великолепен, но теперь висел над девушкой, как туча, не пропуская свет.
Впрочем, утренняя заря все же прокралась в щель между полинялых занавесок у основания кровати и, найдя под ними новую гостью с щеками такими же румяными, как и само утро, поцеловала ее чело.
То была ласка, какую старшая сестра оказывает младшей — отчасти побуждаемая горячей любовью, а отчасти в знак нежного напоминания, что пора открыть глаза.
Почувствовав прикосновение розовых уст зари, Фиби тотчас проснулась и сначала не могла понять, где она.
Ей было совершенно ясно только то, что наступило утро, а потому надо встать и помолиться.
Она почувствовала тягу к молитве уже от одного угрюмого вида комнаты и мебели в ней, особенно высоких жестких стульев. Один из них стоял возле самой ее постели и имел такой вид, как будто на нем всю ночь сидел какой-то человек из прошлого века и только что исчез из виду.
Одевшись, Фиби выглянула в окно и увидела в саду розовый кустарник.
Очень высокий и разросшийся, со стороны дома он был подперт жердями и весь усыпан прекраснейшими белыми розами.
Они по большей части, как девушка увидела после, была изъедены червями или увяли от времени, но издали кустарник казался перенесенным сюда прямо из Эдема вместе с почвой, на которой вырос, хотя на самом деле его посадила Элис Пинчон, прапрабабушка Фиби, а земля была старой. Однако же цветы источали изумительно свежий и сладкий аромат.
Фиби сбежала вниз по скрипучей, не покрытой ковром лестнице, вышла в сад, нарвала букет самых роскошных цветов и принесла его в комнату.
Маленькая Фиби была в исключительной степени одарена хозяйственностью и вместе с тем способностью преображать все вокруг.
Благодаря этому необычайному умению она привносила уют и комфорт в любое место, где ей случалось жить, пусть даже короткое время.