Простой шалаш из хвороста, построенный путешественниками в диком лесу, стал бы похож на дом после одного ночлега в нем такой женщины.
Не менее волшебное превращение испытала теперь и эта пустая, унылая и мрачная комната, в которой так давно уже никто не жил, кроме пауков, мышей и привидений, и которая повсеместно носила следы опустошения — этой враждебной силы, стирающей все напоминания о счастливейших часах жизни человека.
В чем именно состояли заботы Фиби, определить невозможно.
Она, по-видимому, не строила предварительно никаких планов насчет того, какие действия ей следует предпринять, но коснулась одного, другого угла комнаты, переставила некоторую мебель на свет, а другую отодвинула в тень, подняла или опустила оконную штору и за какие-нибудь полчаса успела придать всей комнате приятный и гостеприимный вид.
Не далее как вчера эта комната еще походила на сердце старой Гепзибы, потому что в ней также не было ни солнечного света, ни согревающего домашнего огня, и, кроме привидений и мрачных воспоминаний, много лет уже ни один гость не забредал ни в сердце старой девы, ни в эту комнату.
В неуловимом очаровании Фиби была вот еще какая особенность.
Спальня эта, без сомнения, становилась свидетельницей многих различных сцен человеческой жизни: здесь пролетали радости брачных ночей, здесь новорожденные делали первый вдох, здесь умирали старики.
Но потому ли, что в этой комнате благоухали белые розы, или по какой-нибудь другой причине, только человек тонко чувствующий тотчас понял бы, что это спальня девушки, очищенная от всяких прошлых горестей ее легким дыханием и веселым настроением.
Яркие сновидения, которые Фиби видела прошлой ночью, разогнали прежний мрак и сделали эту комнату ее жилищем.
Расставив все вещи так, как ей нравилось, Фиби вышла из комнаты с намерением опять спуститься в сад.
Кроме розового кустарника, она заметила там и некоторые другие дико растущие цветы.
Но наверху лестницы она встретила Гепзибу, которая — так как было еще очень рано — пригласила ее в комнату. Француженка назвала бы эту комнату своим будуаром.
В ней находились рабочий ящик и потемневший письменный стол со старыми книгами, а в одном из углов стояла странного вида черная вещь, которую старая леди называла клавикордами.
Эти клавикорды своим видом напоминали гроб, и так как на них давно уже никто не играл, то музыка, должно быть, умерла в них навеки от недостатка воздуха.
К их клавишам, вероятно, не прикасались человеческие пальцы со времен Элис Пинчон, которая развивала свои музыкальные способности в Европе.
Гепзиба попросила свою молодую гостью сесть и, опустившись подле нее на стул, посмотрела на маленькую изящную фигурку девушки так пристально, как будто хотела выведать все ее тайные чувства.
— Кузина Фиби, — произнесла она наконец, — я, право, не знаю, как вам со мной жить!..
Эти слова, однако же, вовсе не заключали в себе негостеприимной грубости, как могло показаться читателю, потому что две родственницы уже успели объясниться друг с другом накануне, перед отходом ко сну.
Гепзиба узнала от своей кузины достаточно для того, чтобы понять обстоятельства (сложившиеся в связи с тем, что мать Фиби во второй раз вышла замуж), которые заставили девушку искать приют в другом доме.
Она не могла не оценить характер Фиби, отличавшийся необыкновенной предприимчивостью — самая достойная черта в уроженке Новой Англии, — которая и побуждала ее искать счастья, при этом не теряя самоуважения и оберегая свои интересы.
Будучи одной из ближайших родственниц Гепзибы, Фиби естественно обратилась к ней, нисколько не настаивая на ее покровительстве, но просто для того, чтобы погостить у нее неделю или две, а если обеим это придется по душе, то остаться на неопределенно долгое время.
Поэтому на грубое замечание Гепзибы Фиби ответила с невозмутимым спокойствием и веселостью:
— Милая кузина, мне, право же, кажется, что мы поладим лучше, нежели вы думаете.
— Вы милая девушка — это я вижу сразу, — продолжала Гепзиба, — и совсем не это меня беспокоит.
Просто мой дом — слишком печальное место для такой молодой, как вы, особы.
В него проникает ветер и дождь, а зимой даже снегу полно на чердаке и в верхних комнатах, но солнца здесь очень мало.
Что касается меня, то вы видите, какова я: угрюмая и одинокая старуха (я сама уже начинаю называть себя старухой, Фиби). К тому же у меня столько причуд, что вы не можете себе и представить.
Я не могу сделать вашу жизнь, кузина Фиби, приятной — разве что дам вам кусок хлеба.
— Вы найдете во мне веселую компаньонку, — ответила Фиби с улыбкой и в то же время с достоинством. — Кроме того, я намерена сама зарабатывать себе на хлеб.
Вы знаете, что я воспитана не так, как прочие Пинчоны.
В новоанглийских деревнях каждая девушка обучается очень многому.
— Ах, Фиби, — сказала со вздохом Гепзиба. — Ваши знания вам мало здесь пригодятся, и потом, тяжело думать, что вы станете проводить свои юные годы в таком месте, как это.
Ваши щечки через месяц или через два не будут уже такими розовыми.
Посмотрите на мое лицо (в самом деле, контраст был разителен) — вы видите, как я бледна!
К тому же, я думаю, что пыль этого старого дома вредна для легких.
— У вас есть сад, есть цветы, за которыми надо ухаживать, — заметила Фиби.
— Я буду поддерживать свое здоровье движением на свежем воздухе.
— Да, однако, — сказала Гепзиба, быстро вставая и как будто желая прервать разговор, — не мое дело говорить о том, кто будет или не будет гостем в старом доме Пинчонов: скоро вернется его хозяин.
— Вы имеете в виду судью Пинчона? — спросила Фиби с удивлением.
— Судью Пинчона! — с досадой повторила ее кузина.
— Едва ли он переступит через порог этого дома, пока я жива!
Нет-нет!
Но я вам покажу, Фиби, портрет того, о ком я говорю.
Она ушла за уже описанной нами миниатюрой и вернулась, держа ее в руке.
Подавая портрет Фиби, она внимательно наблюдала за выражением ее лица, как будто ревнуя к чувству, которое девушка должна была обнаружить, взглянув на портрет.
— Как вам это лицо? — наконец спросила Гепзиба.
— Прекрасное! Прелестное! — воскликнула Фиби с удивлением.
— Это такое привлекательное лицо, какое мужчина может и должен иметь.
В нем есть какое-то полудетское выражение, однако ж, это не ребячество, оно сразу располагает к себе!
Этот человек, мне кажется, никогда не страдал.