Каждый, наверно, был готов пойти на многое, лишь бы избавить его от тяжких трудов и горя.
Кто это, кузина Гепзиба?
— Разве вы никогда не слышали, — шепнула, наклонившись к ней, Гепзиба, — о Клиффорде Пинчоне?
— Никогда!
Я думала, что на свете нет больше Пинчонов, кроме вас и вашего кузена Джеффри, — ответила Фиби.
— Впрочем, кажется, я слышала имя Клиффорда Пинчона!
Да, от моего отца или матери… Но разве он не умер уже давно?
— Да-да, дитя мое, может быть, и умер! — проговорила Гепзиба с неприятной глухой усмешкой. — Но в старых домах, как этот, мертвые любят селиться!
Сами увидите.
Итак, раз после всего, что я вам сказала, вы не утратили решимости… Мне приятно, дитя мое, видеть вас в своем доме, каков бы он ни был.
— И с этим умеренным, но не совсем холодным уверением в своем гостеприимстве Гепзиба поцеловала девушку в щеку.
Они спустились по лестнице, где Фиби приняла самое деятельное участие в приготовлении завтрака.
Хозяйка дома между тем стояла возле нее. Она и хотела бы помочь девушке, но чувствовала, что своей неловкостью только помешает делу.
Фиби и огонь, на котором грелся чайник, были одинаково яркими и веселыми.
Гепзиба смотрела на свою родственницу так, как будто та была из другого мира; впрочем, она не могла не восхищаться проворством, с каким ее новая сожительница готовила завтрак и управлялась со всеми старинными кухонными принадлежностями.
За что бы она ни взялась, все у нее получалось без заметного усилия. Кроме того, она напевала себе под нос, и ее песни были чрезвычайно приятными для слуха.
Эта природная певучесть делала Фиби похожей на птичку в тени дерева и внушала наблюдателю мысль, что поток жизни струится через ее сердце, как иногда ручеек струится через прелестную долину.
Она обнаруживала веселость деятельного характера, который находит радость в своей деятельности и потому сообщает ей особенную прелесть.
Гепзиба достала несколько старых серебряных ложечек с фамильным вензелем и китайский чайный сервиз, расписанный грубыми фигурами людей, птиц и зверей, окруженных таким же грубым ландшафтом.
Эти нарисованные люди жили, по-видимому, очень весело посреди своего блистательного мира, краски которого нисколько не полиняли, хотя чайник и чашки были так же стары, как и сам обычай пить чай.
— Эти чашки были даны в приданое вашей прапрапрапрабабушке, — сказала Гепзиба Фиби.
— Она была из очень хорошей семьи — Давенпорт.
Это были едва ли не первые чашки, какие только появились в нашей колонии, и если бы одна из них разбилась, то, мне кажется, я бы не пережила этого… Но что за глупость говорить такое о чашках, когда я сама вынесла столько разных горестей!
Чашки, которыми не пользовались, вполне возможно, со времен молодости Гепзибы, покрылись пылью, но Фиби смыла ее с них с такой заботой и осторожностью, что удовлетворила даже саму обладательницу этого сокровища.
— Какая вы, однако, ловкая хозяюшка! — воскликнула она, смеясь и в то же время так страшно хмуря брови, что ее смех был похож на сияние солнца под грозовой тучей.
— Неужели вы и в других делах такая же мастерица?
Так ли вы хорошо управляетесь с книгой, как с чашками?
— Не думаю, — ответила Фиби, смеясь над простодушным вопросом Гепзибы.
— Но прошлым летом я была школьной наставницей в нашей деревне и могла бы оставаться до сих пор в этой должности.
— А! Да это чудесно! — воскликнула, повернувшись на своем стуле, Гепзиба.
— Но эта способность передалась вам от матери.
Я не знаю ни одного Пинчона, который был бы мастером в книжном деле.
Странно, но тем не менее справедливо, что люди так же, или даже больше, тщеславятся своими недостатками, как и достоинствами. Гепзиба при любом удобном случае заявляла о природной нерасположенности Пинчонов к наукам и считала ее наследственной чертой. Может быть, так и было в действительности.
Родственницы еще не окончили завтрак, как из лавочки послышался резкий звонок, и Гепзиба поставила на стол недопитую чашку чая с таким мрачным отчаянием, что на нее и впрямь жаль было смотреть.
В занятиях не по вкусу второй день обычно бывает для нас тяжелее первого: мы возвращаемся к делу со всей раздражительностью, в которую нас привели предшествовавшие неприятности.
По крайней мере Гепзиба была совершенно уверена, что никогда не привыкнет к этому сердитому звяканью колокольчика.
В который бы раз она его ни слышала, он всегда потрясал своей неожиданностью и резкостью ее нервную систему.
Особенно в эту минуту, когда, глядя на старинный китайский фарфор, она услаждала себя мыслями о знатности своего рода, — особенно в эту минуту она чувствовала невыразимое отвращение при мысли о том, что ей придется иметь дело с покупателем.
— Не беспокойтесь, милая кузина! — сказала Фиби, вскочив с места.
— Сегодня я буду торговать.
— Ты, ребенок! — воскликнула Гепзиба.
— Что смыслит деревенская девочка в таких делах?
— Да кто же, если не я, занималась продажей всех хозяйственных припасов в нашем деревенском амбаре? — возразила Фиби.
— У меня даже была будка на ярмарке, и я торговала в ней лучше всякого другого.
Этому и учиться нечего — все зависит от сметливости.
Вот увидите: я такая же ловкая торговка, как и хозяйка.
Старая леди с недоверчивостью следила за Фиби и время от времени заглядывала из коридора в лавочку, чтобы посмотреть, как девушка справляется с делом, а дело было в ту минуту довольно затруднительным.
Какая-то старуха, в белом платье, зеленой кофте и в чем-то вроде чепца на голове, принесла несколько мотков пряжи с намерением обменять их на какие-нибудь товары.
Это была, вероятно, последняя женщина в городе, не оставившая еще старинной прялки.
Интересно было послушать, как разбитый и глухой голос старухи и милый голосок Фиби сливались в один говор, и еще интереснее — наблюдать контраст между их фигурами: с одной стороны легкость и красота, с другой — дряхлость и бесцветность; в одном отношении их разделяла только конторка, в другом — разница в возрасте больше чем шестьдесят лет.