По крайней мере голодные мыши точно вылезали из своих норок и, сев на задние лапки, нюхали воздух, благоразумно выжидая благоприятного случая поживиться.
Гепзиба не обладала кулинарными талантами и, по правде сказать, усугубила свою природную худобу, часто предпочитая остаться без обеда, чем управляться с вертелом или наблюдать за кипящим горшком.
Поэтому рвение, какое она обнаружила теперь к кухонным подвигам, казалось воистину героическим.
Было весьма трогательно смотреть на то, как она разгребала свежие уголья и жарила макрель.
Обыкновенно бледные, ее щеки теперь разгорелись от огня и суеты, и она наблюдала за рыбой с такой нежной заботой и вниманием, как будто — не беремся найти лучшего сравнения, — собственное сердце ее лежало на сковороде, а ее счастье зависело от того, хорошо или нет зажарится эта рыба. В домашней жизни выдается не много моментов приятнее хорошего завтрака.
Мы садимся за стол со свежими силами и мыслями.
Так и старинный столик Гепзибы, покрытый роскошной скатертью, достоин был являться центром самого веселого кружка.
Фиби отправилась в сад, собрала красивый букет роз и поставила его в небольшую стеклянную кружку, которая давно потеряла свою ручку и потому могла заменять собой вазу.
Утреннее солнце, столь же свежее и улыбающееся, как и то, лучи которого проникали в цветущее жилище первых людей, пробиваясь сквозь ветви груши, освещало стол, на котором было приготовлено три прибора: один для Гепзибы, другой для Фиби… но для кого же третий?
Гепзиба, бросив последний хозяйственный взгляд на стол, взяла Фиби за руку.
Она вспомнила, как сурова и раздражительна была во время приготовления этого таинственного завтрака, и решила, по-видимому, искупить свою вину.
— Не суди меня за мое беспокойство и нетерпеливость, милое дитя мое, — сказала она.
— Я люблю тебя, Фиби, несмотря на резкость моих слов.
— Милая кузина, почему вы не скажете мне, кто к вам приехал? — спросила Фиби с улыбкой, близкой к слезам. — Отчего вы так встревожены?
— Тише, тише!
Он идет, — проговорила Гепзиба, поспешив вытереть глаза.
— Пускай он увидит сначала тебя, Фиби, потому что ты молода и твои щечки свежи, как эти розы; улыбка играет на твоем лице против твоей воли.
Он всегда любил смеющиеся лица.
Мое теперь уже старо; слезы мои едва успели высохнуть, а он никогда не выносил слез.
Задерни немножко занавеску, чтобы тень легла на ту часть стола, где он сядет, но совсем солнце не закрывай, он никогда не любил темноту — а сколько было мрачных дней в его жизни!
Бедный Клиффорд!..
Она еще произносила вполголоса эти слова, обращенные будто к ее собственному сердцу, а не к Фиби, когда из коридора до них донесся шум.
Фиби узнала шаги, которые она слышала на лестнице ночью.
Приближавшийся к ним гость — кем бы он ни был — задержался на верхних ступеньках лестницы, он остановился еще раза два, пока спускался, и вновь помедлил в самом низу лестницы.
Наконец он сделал длинную паузу у порога комнаты, взялся за ручку двери, потом отпустил ее.
Гепзиба с конвульсивно сжатыми руками смотрела на дверь.
— Милая кузина Гепзиба! — пробормотала Фиби, вся дрожа, потому что волнение ее кузины и эти таинственные шаги производили на нее такое впечатление, как будто в комнате вот-вот должно было появиться привидение.
— Вы, право, пугаете меня!
Неужели случилось что-нибудь ужасное?
— Тише! — прошептала Гепзиба.
— Будь как можно веселее, что бы ни случилось!
Последняя пауза у порога тянулась так долго, что Гепзиба, не будучи в силах выносить ее дольше, подошла к двери, отворила ее и ввела незнакомца за руку.
Фиби увидела перед собой пожилого мужчину в старомодном шлафроке и с седыми, почти белыми, необыкновенной длины, волосами, которые закрывали его лоб, пока он не откинул их назад, обводя взглядом комнату.
Всмотревшись в лицо гостя, девушка поняла, что остановки его были вызваны той неопределенностью цели, с которой ребенок совершает свои первые путешествия по полу.
Ничто не обнаруживало в нем недостатка физических сил.
Немощной была его душа.
Впрочем, в его лице все-таки светился ум — только этот свет казался таким неопределенным, таким слабым, словно в любую минуту готов был исчезнуть.
Это было пламя, мелькающее в почти погасших головнях; мы всматриваемся в него внимательно и с некоторым нетерпением, чтобы оно или засияло ярче, или погасло совсем.
Войдя в комнату, гость стоял с минуту на одном месте, держась инстинктивно за руку Гепзибы, как ребенок держится за руку взрослого, который ведет его.
Он, однако же, заметил Фиби и, по-видимому, был приятно поражен ее юным и прелестным видом. Девушка в самом деле источала радость и тепло, подобно тому, как стеклянная кружка с цветами рассыпала вокруг себя солнечные блики.
Он поклонился ей, или, говоря вернее, сделал неудачную попытку поклониться.
При всей, однако же, неопределенности этого движения в нем проявилась какая-то врожденная грация, которой невозможно научиться, даже постоянно общаясь с людьми.
— Милый Клиффорд, — сказала Гепзиба тоном, каким обыкновенно обращаются к избалованным детям, — это наша кузина Фиби, маленькая Фиби Пинчон — единственная дочь Артура, как вы знаете.
Она приехала из деревни погостить к нам, потому что наш старый дом сделался уж слишком безлюдным.
— Фиби?.. Фиби Пинчон?.. Фиби? — повторял гость странным, медленным, нетвердым голосом.
— Дочь Артура!
Ах! Я и позабыл!
Что ж, я очень рад!
— Садитесь здесь, милый Клиффорд, — сказала Гепзиба, подводя его к креслу.
— Фиби, потрудись приподнять немножко штору.