Нет, никакой.
Такие натуры чужды всех ощущений подобного рода.
Они всегда бывают эгоистичны по своей сути, и напрасно требовать от них перерождения.
Бедная Гепзиба постигала это или, по крайней мере, действовала инстинктивно.
Клиффорд был так долго удален от всего, что услаждает взор, и она радовалась — радовалась по крайней мире в настоящую минуту, хоть и с тайным намерением поплакать после в своей комнате, — что у него перед глазами есть более привлекательные предметы, чем ее старое, некрасивое лицо.
Оно никогда не было прелестным, а если бы и было, то червь ее горести о брате давно уже разрушил бы эту прелесть.
Гость откинулся на спинку стула.
На его лице отражалось удовольствие, но вместе с тем и какое-то напряжение и беспокойство.
Он старался уразуметь яснее окружающие его предметы, или, быть может, боясь, что все это сон или игра воображения, с усилием удерживал прекрасное мгновение перед своим духовным взором.
— Прелесть!
Восхитительно! — говорил он, не обращаясь ни к кому.
— И все это наяву?
Какой живительный воздух льется в окно!
Открытое окно!
Как играют лучи солнца!
А цветы как пахнут!
Какое веселое, какое цветущее лицо у этой молодой девушки! Это цветок, окропленный росой, солнечные лучи, играющие на росе!
Ах, все это, должно быть, сон!..
Сон!
Сон!
Неужели вокруг меня по-прежнему каменные стены?
Тут его лицо омрачилось. В нем было теперь не больше света, чем могло проникнуть сквозь железную решетку темницы, — он будто с каждой минутой все глубже погружался в пропасть.
Фиби почувствовала, что нужно во что бы то ни стало заговорить с незнакомцем.
— Вот новый сорт роз, я нарвала их в саду сегодня утром, — сказала она, выбирая из букета небольшой красный цветок.
— В этом году их будет пять или шесть на кусте.
Это самая лучшая роза.
А как она пахнет! Как ни одна роза!
Невозможно забыть этот запах!
— Ах! Покажите мне! Дайте мне! — вскрикнул гость и быстро схватил цветок, который своим запахом, как волшебной силой, пробудил в нем множество других воспоминаний.
— Благодарю вас!
Он доставляет мне большое удовольствие.
Я помню, как я восхищался этим цветком — давно уже, я думаю, очень давно! Или это было только вчера?
Он заставляет меня вновь почувствовать себя молодым!
Неужели я снова молод?
Или это воспоминание так ясно во мне?
Но как добра эта девушка!
Благодарю вас!
Благодарю вас!
Эпизод с маленькой красной розой стал для Клиффорда самым светлым за все утро.
Он мог бы продлиться дольше, если бы его глаза случайно не остановились на лице старого пуританина, который угрюмо смотрел на происходящее из своей потемневшей рамы и с матового полотна.
Гость сделал нетерпеливое движение рукой и обратился к Гепзибе таким тоном, в котором ясно выражалась своенравная раздражительность человека, за которым все в семействе ухаживают.
— Гепзиба! Зачем ты оставляешь этот ненавистный портрет на стене?
Да-да! Это в твоем вкусе!
Я говорил тебе тысячу раз, что он злой гений нашего дома! А мой злой гений в особенности!
Сними его тотчас!
— Милый Клиффорд, — печально произнесла Гепзиба, — вы же знаете, что я не могу этого сделать.
— Если так, — продолжал он все еще исступленно, — то, прошу тебя, закрой его хотя бы красной занавесью, длинной, с золотыми кистями.
Я не могу это терпеть!
Пускай он не смотрит мне в глаза!
— Хорошо, милый Клиффорд, я закрою портрет, — сказала Гепзиба успокаивающим голосом.