— Красная занавесь в сундуке под лестницей немножко полиняла и попортилась от моли, но мы с Фиби приведем ее в порядок.
— Сегодня же, не забудь! — потребовал он и потом тихо прибавил, словно обращаясь к себе: — И зачем нам жить в этом несчастном доме?
Почему бы не переселиться в южную Францию? В Италию?
В Париж, Неаполь, Венецию, Рим?
Гепзиба скажет, что у нас нет средств.
Какая глупая мысль!
Он засмеялся себе под нос и бросил на Гепзибу взгляд, которым хотел выразить тонкий сарказм.
Но столь разные и волнительные чувства, испытанные им за такое короткое время, сильно его изнурили.
Он, вероятно, привык к печальному однообразию жизни, которая не столько протекала ручьем, сколько собиралась в лужу вокруг его ног.
Покрывало дремоты опустилось на его лицо и произвело свое действие на нежные черты, подобное тому, какое густая мгла оказывает на выразительный пейзаж, — они как будто сделались крупнее и даже грубее.
Если до сих пор, глядя на этого человека, сторонний наблюдатель мог удивляться его интересной наружности или красоте — даже разрушенной красоте, — то теперь он мог бы усомниться в собственном впечатлении и приписать игре воображения какую-то грацию, оживлявшую это неподвижное лицо, и чудный блеск, игравший в этих мутных глазах.
Однако прежде, чем Клиффорд погрузился в оцепенение, из лавочки донесся резкий звон колокольчика — настолько неожиданный, что он вскочил со своего кресла.
— Боже мой, Гепзиба! Что за ужасная суматоха у нас в доме? — вскрикнул он, изливая свою досаду по старой привычке на единственную особу в мире, которая любила его.
— Я никогда не слышал такого отвратительного звона! Что все это значит?
Эта пустая досада вдруг чрезвычайно рельефно отразила характер Клиффорда — как будто тусклый портрет вдруг соскочил со своего полотна.
Человек с обостренным чувством прекрасного совершенно не выносит нарушения гармонии.
— Милый Клиффорд, мне жаль, что вы услышали этот звонок, — сказала Гепзиба терпеливо, но покраснев от прилива стыда.
— Он даже для меня очень неприятен.
Но, знаете ли, Клиффорд, я хочу кое-что сказать вам.
Этот противный звонок — Фиби, сходи, пожалуйста, посмотри, кто там, — этот противный звонок не что иное, как колокольчик нашей лавочки.
— Лавочки! — повторил Клиффорд, глядя на нее с недоумением.
— Да, нашей лавочки, — подтвердила Гепзиба, и какое-то природное достоинство, смешанное с глубоким волнением, отразилось в ее лице.
— Надо вам знать, милый Клиффорд, что мы очень бедны.
Нам не оставалось другого средства к существованию, кроме как принять помощь от руки, которую я оттолкнула бы (так же, как и вы!), даже если бы умирала с голоду. Я должна была или принять от него помощь, или зарабатывать на хлеб собственным трудом!
Одна я могла бы голодать, но мне обещали отдать вас!
Неужели после этого, милый Клиффорд, — прибавила она с жалобной улыбкой, — вы можете думать, что я опозорила наш старый дом, открыв в нем лавочку?
Наш прапрадед сделал то же самое, несмотря на то, что нуждался гораздо меньше нас!
Неужели вы станете стыдиться меня?
— Стыд!
Позор!
И ты говоришь мне эти слова, Гепзиба? — сказал Клиффорд, поникнув головой, и добавил с грустью: — Какой стыд могу я теперь испытывать?
И бедный человек, рожденный для наслаждения, но встретивший такую жалкую участь, в припадке нервного расстройства разрыдался, как женщина.
Впрочем, слезы лились недолго, он успокоился и, судя по его лицу, даже повеселел.
Это чувство также длилось всего минуту и сменилось другим. Он посмотрел на Гепзибу с некоторой иронией, причина которой осталась для нее загадкой.
— Неужели мы так бедны, Гепзиба?
Кресло, в котором он сидел, было глубоким и мягким, и он почти в ту же минуту погрузился в сон.
Вслушиваясь в его довольно правильное дыхание (которое, впрочем, было похоже на какой-то слабый трепет, соответствовавший недостатку силы в его характере), Гепзиба воспользовалась этой минутой, чтобы рассмотреть его лицо, чего она до сих пор не осмеливалась сделать.
Ее сердечная боль теперь излилась слезами, глубокая грусть выразилась в стоне, тихом и кротком, но невыразимо печальном.
Под влиянием этого глубокого горя и сострадания она почувствовала, что нет ничего непочтительного в том, чтобы посмотреть на его изменившееся, постаревшее, бледное лицо.
Но едва она устремила на него внимательный взгляд, как совесть начала упрекать ее в том, что она рассматривает это лицо с любопытством теперь, когда оно так переменилось. Поспешно отвернувшись, Гепзиба опустила штору на окне и села к Клиффорду спиной.
Глава VIII
Современный Пинчон
Фиби, войдя в лавочку, увидела там знакомое уже ей лицо маленького истребителя — не знаем, сможем ли мы перечислить все его жертвы — негров, слона, нескольких верблюдов и локомотива.
Растратив все свое состояние за два предыдущие дня на неслыханные наслаждения, он теперь явился по поручению своей матери и попросил два яйца и полфунта изюму.
Фиби подала желаемое и в знак благодарности за его первоначальное покровительство их лавочке вручила ему сладкого кита.
Огромное морское чудовище немедленно было отправлено той же дорогой, что и предшествующий ему караван.
Прикрывая за собой дверь, мальчик вдруг обернулся и пробормотал что-то Фиби, но так как часть кита все еще находилась у него во рту, то девушка не смогла понять его.
— Что ты говоришь, дружок? — спросила она.
— Матушка велела узнать, — повторил Нед Гиггинс более внятно, — как здоровье брата старой мисс Пинчон?
Говорят, он вернулся домой.