Нет, быть не может!
Берегись, Гепзиба, берегись!
Клиффорд находится на краю мрачной пропасти!
Но что мне рассуждать с этой старухой?
Дорогу!
Я должен увидеть самого Клиффорда!
Гепзиба закрыла своей худощавой фигурой дверь и даже как будто увеличилась в объеме, взгляд ее также сделался ужаснее, потому что в сердце у нее теперь было еще больше страха.
Но судью Пинчона, полного решимости пройти, остановило не это, а голос, донесшийся из внутренней комнаты. Это был слабый, дрожащий, жалобный голос, выражающий беспомощность и испуг.
— Гепзиба! Гепзиба! Упади перед ним на колени!
Целуй ноги его!
Умоляй его не входить сюда!
О, пусть он надо мной сжалится!
О, пощади! Пощади!
При первых же звуках этого слабого голоса в глазах судьи вспыхнул яркий огонь, и он быстро двинулся вперед с каким-то неописуемо свирепым и мрачным выражением лица.
Чтобы узнать судью Пинчона, нужно было видеть его в эту минуту.
Теперь он может улыбаться, сколько хочет: он скорее заставит созреть виноградные гроздья или пожелтеть тыквы, нежели изгладит из памяти наблюдателя впечатление, произведенное этим своим взглядом.
Он был тем ужаснее, что в нем выражались не гнев или ненависть, но какое-то лютое стремление истреблять все на своем пути.
Но не клевещем ли мы на этого человека?
Посмотрите теперь на судью!
Он, по-видимому, осознал, что поступил дурно, навязываясь со своими родственными чувствами людям, неспособным оценить их.
Он дождется лучшего момента и будет готов помогать им тогда с таким же усердием, как и в настоящую минуту.
Посмотрите, какая всеобъемлющая благосклонная улыбка сияет на его лице! Она ясно говорит о том, что судья Пинчон принял Гепзибу, маленькую Фиби и невидимого Клиффорда вместе со всем остальным миром в свое огромное сердце и нежит их в волнах своей любви.
— Вы меня обижаете, милая кузина Гепзиба! — сказал он, сперва нежно подав ей руку, а потом надевая перчатку в знак того, что собирается уйти.
— Очень обижаете!
Но я прощаю вас и постараюсь заставить вас думать обо мне лучше.
Так как наш бедный Клиффорд находится сейчас в таком жалком состоянии, я не должен настаивать на свидании с ним.
Но я буду следить за его выздоровлением. Конечно, я не стану заставлять его или вас, милая кузина, чтобы вы сознались в вашей ко мне несправедливости.
А если бы это случилось, то я не желал бы мести — только того, чтобы вы приняли от меня все услуги, какие я могу предложить вам.
Судья поклонился Гепзибе, кивнул Фиби с видом отеческой благосклонности, вышел из лавочки и с ясной улыбкой зашагал по улице.
В то достопамятное утро добродушный вид судьи Пинчона был до такой степени жарок, что (по крайней мере так говорили в городе) понадобилась лишняя поливальная бочка, чтобы осадить пыль, поднявшуюся после того, как он прошел по улице.
Едва он исчез из виду, как Гепзиба смертельно побледнела и, подойдя неровным шагом к Фиби, машинально опустила руки на плечи девушки.
— О, Фиби!.. — проговорила она. — Этот человек был ужасом всей моей жизни!
Неужели у меня никогда, никогда не хватит смелости высказать ему все, что я о нем думаю?
— Неужели он так зол? — изумилась Фиби.
— Но его предложения были действительно щедры и добродушны.
— Не говори об этом — у него каменное сердце! — ответила Гепзиба.
— Иди поговори с Клиффордом!
Займи и успокой его.
Он ужасно растревожится, если увидит меня в таком волнении.
Иди, милое дитя мое, а я пока присмотрю за лавочкой.
Фиби повиновалась, но продолжала размышлять о сцене, свидетельницей которой стала; она гадала, неужели судья действительно может быть не тем справедливым и прямодушным человеком, каким она его видела.
Сомнение такого рода вызывало у девушки тревогу, но она успокоилась немного, объяснив себе слова Гепзибы взаимным ожесточением чувств в фамильных раздорах.
Глава IX
Клиффорд и Фиби
Нельзя не согласиться с тем, что было нечто возвышенное и благородное в натуре нашей бедной Гепзибы, или же что ее характер укрепился в бедности и печали и таким образом обрел героизм, который никогда не был бы присущ этой женщине в других обстоятельствах.
Гепзиба долгие годы влачила печальное, одинокое существование — по большей части отчаиваясь в нем, но всегда повторяя себе, что это лучшая участь, какой она может ожидать на земле.
Собственно для себя она ничего не просила у Провидения: она просила только даровать ей возможность посвятить себя брату, которого она так любила и которому осталась преданной несмотря ни на что.
Теперь, на закате своих дней, он вернулся к ней после долгого и горестного отсутствия, и его жизнь зависела от ее любви и заботы.
Она исполняла свое призвание.
Она решилась — наша бедная, старая Гепзиба, в своем платье из тяжелого шелка, со своими окаменелыми суставами и нахмуренными бровями, — решилась на все возможное и готова была бы сделать во сто раз больше!