Но ожидать этого было бы неверно до смешного.
Почти на каждом шагу мы встречаем молодых людей одних с ним лет и пророчим им в душе чудесное будущее, но потом, увы, не слышим о них ничего подобного.
Но пускай Холгрейв останется для нас таким, каким мы и нашли его в эти замечательные послеобеденные часы в беседке сада.
Приятно смотреть на молодого человека, столь полного веры в себя, одаренного, судя по всему, удивительными способностями и совершенно не сломленного тем множеством испытаний, которым он подвергался, и особенно приятно наблюдать за его дружеской беседой с нашей Фиби.
Едва ли она была права, считая его холодным человеком, если же и была, то теперь он сделался теплее.
Совершенно непреднамеренно она сделала этот сад его любимым местом на свете.
Считая себя человеком проницательным, художник думал, что он в состоянии видеть Фиби насквозь и читать ее, как детскую повесть.
Но такие прозрачные с виду натуры часто оказываются глубже, чем кажутся; этот булыжник на дне источника гораздо дальше от нас, нежели мы думаем.
Поэтому Холгрейв, что бы он ни думал о способностях своей собеседницы, увлекался ее молчаливой прелестью и изливал перед ней свою душу так, как перед самим собой.
Если бы вы посмотрели на него сквозь решетку садовой ограды, вы бы наверняка предположили, что он влюблен в молодую девушку.
Наконец, Фиби спросила художника, как он познакомился с ее кузиной Гепзибой и с чего ему вздумалось поселиться в печальном, старом доме Пинчонов.
Не отвечая прямо на ее вопрос, он оставил будущее, которое до сих пор было темой его рассуждений, и заговорил о влиянии прошлого на настоящее.
— Неужели мы никогда не отделаемся от влияния прошлого? — воскликнул он воодушевленным тоном.
— Оно лежит на настоящем, как труп какого-то великана!
— Я совсем этого не замечаю, — произнесла Фиби.
— Как не заметить? — сказал Холгрейв. — Мы во всем зависим от людей несуществующих.
Мы читаем книги мертвых людей, мы смеемся над шутками мертвых людей и плачем от их пафоса; мы больны болезнями мертвых людей, физическими и нравственными.
Что бы мы ни задумали сделать по собственному усмотрению, холодная рука мертвого человека вмешивается в наши замыслы.
Посмотрите куда хотите, вы везде встретите бледное, неумолимое лицо мертвеца, от которого леденеет сердце.
И сами мы станем мертвыми, прежде чем скажется наше влияние на мир, который будет уже не нашим миром, а миром другого поколения… Я должен сказать также, что мы живем в домах мертвых людей, как вот, например, в Доме с семью шпилями!
— А почему же нам не жить в нем, — спросила Фиби, — если нам здесь удобно?
— Какое удобно! — воскликнул Холгрейв.
— Разве здорово жить в этой куче почерневших бревен, на которых от сырости проступил зеленый мох? В этих мрачных, низких комнатах? В этих грязных стенах, на которых как будто остался осадок дыхания людей, живших и умерших здесь в недовольстве судьбой и горе?
Этот дом следует очистить…
— Зачем же вы живете в нем? — осведомилась Фиби немного ехидно.
— О, я занимаюсь здесь своей наукой, — ответил Холгрейв. — Не по книгам, впрочем.
Дом этот в моих глазах является выражением прошлого, против которого я сейчас ораторствовал.
Я живу в нем временно, чтобы лучше узнать его.
Кстати, слышали ли вы когда-нибудь историю колдуна Моула? Знаете, что произошло между ним и вашим предком?
— Да, я слышала об этом, — кивнула Фиби.
— Очень давно, от моего отца, а раза два и от кузины Гепзибы — за тот месяц, что я живу здесь.
Она, кажется, думает, что все бедствия Пинчонов произошли от этой ссоры с колдуном, как вы его называете.
Да и вы, мистер Холгрейв, тоже как будто так считаете.
Странно, что вы верите в такую нелепость, а отвергаете многое, что гораздо достойнее доверия.
— Да, я верю этому, — ответил художник серьезно. — Впрочем, не из предрассудков, а на основании несомненных фактов.
В самом деле, под этими семью шпилями, на которые мы теперь смотрим и которые старый полковник Пинчон выстроил для своих счастливых потомков, — под этой кровлей с самого начала не прекращались страдания, родственная вражда, странные смертные случаи, невыразимые несчастья, здесь царили угрызения совести, обманутые надежды, мрачные подозрения. И все эти бедствия произошли от одного безумного желания старого пуританина добиться благосостояния неправыми средствами.
— Вы говорите слишком бесцеремонно о моих предках, — сказала Фиби, сама не зная, обижаться ей или нет.
— Я говорю здравые мысли здравому уму! — возразил Холгрейв с жаром, которого Фиби не замечала в нем прежде.
— Все именно так и есть, как я говорю!
Виновник бедствий вашей родни будто бы до сих пор бродит по улицам — по крайней мере, бродит его точная копия — со своей жалкой мечтой.
Вы не забыли о моем дагеротипе и его сходстве со старым портретом?
— Какой вы в самом деле странный! — воскликнула Фиби, глядя на Холгрейва с удивлением и смущением.
— Да, я порядком странен, это я и сам знаю, — подтвердил художник. — Но виной тому ваши предки.
Их история запала мне в душу с тех самых пор, как я здесь поселился.
Чтобы как-нибудь от нее освободиться, я обратил в легенду одно происшествие в жизни Пинчонов, о котором узнал случайно, и намерен напечатать его в журнале.
— А вы пишете для журналов? — спросила Фиби.
— Неужели вы до сих пор не знали?
Вот какова литературная слава!
Да, мисс Фиби Пинчон, в числе множества моих удивительных умений, я обладаю и талантом писать повести.
Не хотите ли послушать меня?