Но она не была уже гордой леди: смиренно, с улыбкой, в которой выражалась горесть, она поцеловала жену Моула и отправилась домой.
Ночь была ненастная, юго-восточный ветер бил ей прямо в грудь; атласные башмачки ее совсем промокли, когда она бежала по лужам.
На другой день она заболела, скоро начался постоянный кашель; она вдруг исхудала, и ее чахоточная фигурка, сидя за клавикордами, наполняла, бывало, дом печальной музыкой.
Пинчоны похоронили Элис великолепно.
На похоронах была вся городская знать.
Последним в процессии шел Мэтью Моул. Это был самый мрачный человек из всех, кто когда-либо провожал гроб».
Глава XIV
Прощание Фиби
Холгрейв увлекся своим чтением с жаром, свойственным молодому автору. Дочитав до конца, он заметил, что какое-то усыпление овладело чувствами его слушательницы.
— Вы меня огорчаете, милая мисс Фиби! — воскликнул он с саркастическим смехом.
— Моя бедная история — это очевидно — никогда не будет принята литераторами!
Уснуть над тем, что, по моему мнению, газетные критики должны бы были провозгласить блистательным, изящным, патетическим и оригинальным!
Нечего делать, пускай моей рукописью разжигают лампы. Пропитанные моей тупостью, эти страницы не будут так быстро гореть, как обыкновенная бумага.
— Я уснула!
Как вы можете говорить такое? — возмутилась Фиби.
— Нет-нет!
Я была очень внимательна, и хотя не могу припомнить ясно всех обстоятельств, но в моем уме сложилась картина великих бедствий и страданий, а потому ваша повесть непременно должна показаться всем занимательной.
Между тем солнце зашло, окрасив облака теплыми красками, и засиял месяц, терявшийся до сих пор в небесной лазури.
Его серебристые лучи смягчили облик старого дома, а сад с каждым мгновением делался все живописнее. Плодовые деревья, кустарники и цветы покрывала темнота, наполняя пейзаж романтическим очарованием.
Сто таинственных лет шептались среди листьев всякий раз, когда их шевелил легкий морской ветерок.
Лунный свет пробивался сквозь лиственный покров беседки и падал серебристо-белыми пятнами на ее пол, на стол и на окружающие его скамейки.
Воздух был полон приятной прохлады после жаркого дня.
Капли этой свежести орошали человеческое сердце и возвращали ему молодость и симпатию к вечной красоте природы.
Одним из таких сердец было сердце нашего художника.
Живительное влияние лунного вечера дало ему почувствовать, как он еще молод, о чем он часто забывал.
— Мне кажется, — сказал он, — что я никогда еще не видел такого прекрасного вечера и никогда еще не чувствовал ничего столь похожего на счастье, как в эту минуту.
Что ни говори, а в каком добром живем мы мире!
В каком добром и прекрасном!
Как он еще молод!
Этот старый дом, например, иногда подавлял мою душу запахом гниющих бревен, а в этом саду чернозем всегда так лип к моему заступу, как будто я землекоп, роющий могилу на кладбище.
Но если бы я сохранил навсегда то чувство, которое теперь овладело мной, то сад каждый день представлялся бы мне девственной почвой, и запах бобов и тыкв говорил бы мне о свежести земли. А дом!.. Он казался бы мне беседкой в Эдеме, где цветут первые розы, созданными Богом.
Лунный свет и этот отклик на него в душе человека — величайшие преобразователи.
— Я прежде была счастливее, чем теперь, по крайней мере, гораздо веселее, — задумчиво произнесла Фиби.
— Но и я чувствую прелесть этого тихого сияния. Я люблю наблюдать, как неохотно удаляется на покой усталый день и как ему досадно, что он должен подняться завтра так рано.
Я прежде никогда не обращала большого внимания на лунный свет и удивляюсь, что в нем сегодня такого привлекательного!
— И вы никогда прежде не чувствовали этого? — спросил художник, пристально глядя на девушку в сумерках.
— Никогда, — ответила Фиби. — И сама жизнь кажется мне теперь иной.
Будто до сих пор я на все смотрела при дневном свете, или, скорее, при ярком свете веселого очага, танцевавшем по комнате.
Бедняжка! — прибавила она с печальной усмешкой.
— Я никогда уже не буду так весела, как в то время, когда я не знала еще кузину Гепзибу и бедного кузена Клиффорда.
За это короткое время я сильно постарела.
Постарела и, я думаю, помудрела.
Я отдала им свой солнечный свет и очень рада, что отдала его, но все же я не могу и отдать, и сохранить его одновременно.
Несмотря на это, я не жалею, что сблизилась с ними.
— Вы, Фиби, не потеряли ничего, что стоит хранить или что возможно сохранить, — сказал Холгрейв после некоторой паузы.
— Первой нашей молодости мы не сознаем до тех пор, пока она не пройдет.
Но зачастую мы обретаем чувство второй молодости — оно рвется из сердца в пору любви или, может быть, приходит к нам для того, чтобы украсить какой-нибудь другой великий праздник жизни.
Это сожаление о беспечной, неопределенной веселости миновавшей юности и это глубокое счастье от осознания юности приобретенной, которая несравнимо лучше той, что мы лишились, необходимы для развития человеческой души.
В некоторых случаях оба эти состояния наступают почти одновременно, и тогда грусть и восторг смешиваются в одно таинственное волнение.
— Я едва ли понимаю вас, — сказала Фиби.