— Немудрено, — ответил Холгрейв, смеясь, — это потому, что я высказал вам тайну, которую сам только осознал.
Сохраните ее в памяти, однако, и, когда мои слова станут вам ясны, вспомните об этой лунной картине.
— Уже все небо озарено лунным светом, — пробормотала Фиби.
— Я должна возвратиться в дом.
Кузина Гепзиба не слишком сильна в арифметике, и мне надо помочь ей свести счеты.
Но Холгрейв удержал ее еще ненадолго.
— Мисс Гепзиба сказала мне, что через несколько дней вы вернетесь в деревню.
— Да, но только на короткое время, — ответила Фиби. — Потому что я этот дом считаю теперь своим.
Я еду устроить кое-какие дела и проститься не так поспешно, как в первый раз, с матерью и друзьями.
Приятно жить там, где мы нужны, а я думаю, что здесь я и желанная, и полезная гостья.
— Вы совершенно можете быть в этом уверены, вы и сами не понимаете, до какой степени вы здесь необходимы, — подтвердил художник.
— Благословение Божие нисходит на этот дом вместе с вами и оставит его, как только вы переступите через его порог.
Мисс Гепзиба совершенно отдалилась от общества и как бы умерла заживо, хоть она и стоит за конторкой, хмурясь на весь свет.
Ваш бедный кузен Клиффорд — тоже усопший и давно погребенный человек.
Я нисколько не удивился бы, если бы он в одно прекрасное утро после вашего отъезда рухнул на землю и превратился в кучу праха.
Они оба существуют благодаря вам.
— Мне было бы очень грустно так думать, — ответила Фиби.
— Но это правда, что мне удается дать им то, в чем они нуждаются; я питаю к ним какое-то странное материнское чувство, над которым, надеюсь, вы не будете смеяться.
Позвольте мне говорить с вами откровенно, мистер Холгрейв: мне иногда очень хочется знать, желаете ли вы им добра или зла.
— Без сомнения, я принимаю участие в этой старой, подавленной бедностью леди и в этом униженном, сокрушенном страданиями джентльмене — этом, так сказать, неудавшемся любителе прекрасного; я нежно интересуюсь этими старыми, беспомощными детьми.
Но вы и понятия не имеете, как мое сердце не похоже на ваше.
В отношении к этим людям я не чувствую побуждения ни помогать им, ни препятствовать; мне хочется только смотреть на них, анализировать их поступки и постигать драму, которая почти в течение двухсот лет совершалась в этом месте.
Глядя на них, я получаю нравственное наслаждение, чтобы с ними ни произошло.
Во мне живет убеждение, что конец драмы близок.
Но, хотя Провидение посылает вас сюда для помощи, а меня только в качестве случайного наблюдателя, я, однако же, готов оказать этим несчастным существам любую посильную помощь.
— Я желала бы, чтобы вы изъяснялись проще, — произнесла Фиби смущенно и недовольно.
— И еще сильнее желала бы, чтобы ваши чувства были более человеческими. Как можно видеть людей в несчастье и не желать успокоить и утешить их?
Вы говорите так, как будто этот старый дом — театр, и, по-видимому, смотрите на бедствия Гепзибы и Клиффорда и на бедствия предшествовавших им поколений как на трагедию, которую у нас в деревне разыгрывали в трактирной зале, только здешняя трагедия в ваших глазах играется как будто исключительно ради забавы.
Это мне не нравится.
Представление стоит актерам слишком дорого, а зрители слишком несимпатичны.
— Вы чересчур строги ко мне, — сказал Холгрейв, но вынужден был согласиться с тем, что в этом набросанном девушкой эскизе много истины.
— И потом, — продолжала Фиби, — что вы хотите сказать этими словами — «конец драмы близок»?
Разве какое-нибудь новое горе угрожает моим бедным родственникам?
Если вам это известно, то сообщите мне, и я не оставлю их.
— Простите меня, Фиби! — сказал художник, протягивая ей руку, на что она вынуждена была ответить тем же.
— Я немножко загадочен, признаюсь.
В моей натуре есть черты, которые в старые добрые времена привели бы меня на Висельный холм.
Поверьте мне, что если бы я знал тайну, полезную для ваших друзей — которые и для меня тоже друзья, — то открыл бы вам ее до вашего отъезда.
Но я ничего подобного не знаю.
— У вас, однако ж, есть какая-то тайна! — сказала Фиби.
— Никакой, кроме моей собственной, — ответил Холгрейв.
— Правда, я вижу, что судья Пинчон постоянно следит за Клиффордом, несчастью которого он во многом способствовал, но его намерения остаются для меня загадкой.
Он решительный и неумолимый человек, настоящий инквизитор, и если бы только находил какую-нибудь выгоду в том, чтобы причинить Клиффорду вред, то без колебаний разобрал бы его по суставам.
Но судья Пинчон — богач, сильный и влиятельный человек; на что ему надеяться или чего бояться со стороны полоумного, полумертвого Клиффорда?
— Вы, однако же, говорили так, будто ему угрожает какое-то новое бедствие, — настаивала на своем Фиби.
— Это потому, что я болен, — сказал художник.
— В моем уме есть своя язвинка, как и во всяком, кроме вашего.
Сверх того, мне кажется столь странным, что я живу в этом старом доме и тружусь в этом старом саду! Почему-то я не могу удержаться от мысли, что судьба определила пятый акт для здешней драмы.
— Вот опять! — вскрикнула Фиби с негодованием, потому что она по природе своей была враждебна таинственности, как солнечный свет темноте.
— Вы смущаете меня больше чем когда-либо.