— Так расстанемся же друзьями, — сказал Холгрейв, пожимая ей руку.
— Или если не друзьями, то разойдемся прежде, чем вы окончательно меня возненавидите, — вы, которая любит всех остальных людей!
— Прощайте же, — произнесла Фиби.
— Не думаю, что буду сердиться на вас долго, и мне было бы очень жаль, если бы вы так считали.
Кузина Гепзиба уже с четверть часа стоит в двери и ждет меня.
Спокойной ночи и прощайте!
На другое утро Фиби, в своей соломенной шляпке, с шалью на одной руке и с небольшим дорожным мешком в другой, прощалась с Гепзибой и Клиффордом.
Она готова была отправиться на железную дорогу и занять место в поезде, который увезет ее миль за двенадцать, в ее родную деревню.
Глаза Фиби были полны слез, а на устах играла прощальная улыбка.
Она удивлялась, как вышло, что, прожив несколько недель в этом старом доме, она так привязалась к нему?
Как удалось Гепзибе, угрюмой, молчаливой и неспособной ответить на ее чувства, внушить ей столько любви к себе?
Каким образом Клиффорд, в своем нравственном разрушении, с тайной лежавшего на нем преступления, — как он преобразился для нее в простодушного ребенка, за которым она считала себя обязанной присматривать, о котором она должна была заботиться в минуты его бессознательного состояния?
Куда бы она ни взглянула, к чему бы ни прикоснулась рукой, каждый предмет отвечал ее душе, как будто в нем билось живое сердце.
Девушка посмотрела из окна в сад и почувствовала скорее сожаление, что оставляет этот кусок чернозема, покрытый древними растениями, нежели радость, что опять увидит свои сосновые леса и зеленеющие луга.
Она позвала Горлозвона, обеих его куриц и цыпленка и бросила им горсть крошек, оставшихся на столе после завтрака.
Куры поспешно склевали их, а цыпленок распустил свои крылья, взлетел к Фиби на окно и, глядя ей в глаза, выразил свои чувства чириканьем.
Фиби попросила его быть в ее отсутствие добрым цыпленком и обещала привезти ему небольшой мешочек гречихи.
— Ах, Фиби! — сказала Гепзиба. — Ты уже не весела так, как в то время, когда только приехала ко мне!
Тогда смех словно сам собой у тебя вырывался, а теперь ты смеешься будто через силу… Хорошо, что ты едешь подышать родным воздухом.
Здесь все слишком тяжело действует на тебя.
Дом наш слишком мрачен и пуст, в лавочке уйма забот, а из меня никудышная собеседница.
Милый Клиффорд был единственной твоей отрадой.
— Подойдите сюда, Фиби! — вскрикнул вдруг ее кузен Клиффорд, который говорил очень мало в это утро.
— Ближе, ближе… и посмотрите на меня.
Фиби оперлась руками на ручки его кресла и наклонилась к нему так, что могла видеть его лицо как нельзя лучше.
Возможно, волнение при мысли о предстоявшей ему разлуке оживило в некоторой степени его ослабевшие способности — только Фиби почувствовала, что он проникает своим взглядом прямо в ее сердце.
Минуту назад она не знала за собой ничего, что желала бы от него скрыть, теперь он как будто пробудил в ней воспоминания о чем-то тайном, и она готова была потупить глаза перед Клиффордом.
Лицо ее начало покрываться румянцем, который сделался еще ярче от ее попыток подавить его и, наконец, проступил у нее даже на лбу.
— Довольно, Фиби, — сказал Клиффорд с меланхолической улыбкой.
— Когда я увидел вас впервые, вы были прелестнейшей в мире молоденькой девушкой, теперь же вы расцвели совершенно.
Девичество перешло в женственность; цветочная почка сделалась цветком.
Идите же, теперь я еще более одинок, чем прежде.
Фиби простилась со своими печальными родственниками и прошла через лавочку, с трудом сдерживая готовые выступить на глазах слезы.
На ступеньках она встретила мальчугана, чьи удивительные гастрономические подвиги были описаны нами в первой части повести.
Она достала с окна какой-то предмет (глаза ее были так затуманены слезами, что она не могла рассмотреть, был ли то кролик или гиппопотам), отдала его мальчику на прощание и продолжила свой путь.
В это самое время дядюшка Веннер вышел из своей двери и вызвался проводить Фиби, так как им было по пути; несмотря на заплатанный фрак, порыжелую шляпу и полотняные штаны старика, его общество нисколько не стесняло девушку.
— Значит, вас не будет с нами в следующее воскресенье! — сказал уличный философ.
— Непостижимо, как мало иному нужно времени, чтобы человек привык к нему, как к собственному дыханию; а я, с вашего позволения, мисс Фиби, именно так привык к вам.
Мне уже столько лет, а ваша жизнь едва началась, и, однако же, у меня порой возникает такое чувство, будто я встретил вас еще в доме своей матери и вы с тех пор, как гибкая виноградная лоза, цвели на моем жизненном пути.
Возвращайтесь к нам поскорее, а то я удалюсь на свою ферму, потому что эти деревянные козлы становятся тяжелыми для моей спины.
— Очень скоро вернусь, дядюшка Веннер, — сказала Фиби.
— А еще поспешите ради тех бедных людей, — продолжал ее спутник.
— Теперь им без вас не справиться, решительно не справиться, Фиби! Как если бы Божий ангел жил до сих пор с ними и наполнял их печальный дом радостью и спокойствием.
Что вы думаете, почувствовали бы они, если бы в такое прекрасное осеннее утро, как сегодняшнее, он распустил свои крылья и улетел от них туда, откуда явился?
Именно это они будут чувствовать, когда вы уедете на поезде по железной дороге.
Они этого не вынесут, мисс Фиби, и потому поспешите назад.
— Я не ангел, дядюшка Веннер, — ответила Фиби, подавая ему с улыбкой руку.
— Но я думаю, что люди никогда не бывают так похожи на ангелов, как в то время, когда делают для ближнего все, на что способны.
Я непременно вернусь.
Так расстался дряхлый старик с юной девушкой, и Фиби полетела по железной дороге с такой быстротой, как будто была одарена крыльями воздушного существа, с которым дядюшка Веннер так грациозно ее сравнил.