Что в этом деле столь тяжелого, чтобы оно перевесило всю ту массу положительных поступков, которые будут положены на другую чашку весов?
Эта система равновесия в большом ходу у людей такого сорта, как Пинчон.
Жесткий и холодный человек, с решимостью составляющий о себе понятие по отражению своей личности в зеркале общественного мнения, — такой человек редко может прийти к самопознанию другим путем, кроме случайной потери богатства и репутации.
Болезнь не всегда еще бывает в состоянии образумить его, как и сам час смерти.
Но мы должны теперь вернуться к судье Пинчону, который стоит перед полной гнева Гепзибой.
К собственному своему удивлению, вовсе непреднамеренно она вдруг высказала ему всю ту ненависть, которую питала к нему в продолжение тридцати лет.
До сих пор лицо судьи выражало кроткое терпение и почти нежный упрек кузине за ее неистовство.
Но когда эти слова были произнесены, взор его стал полон строгости, сознания собственной силы и непреклонной решимости, и вся эта перемена совершилась так естественно и незаметно, что казалось, будто железный человек стоял на этом месте с самого начала, а мягкого человека не было вовсе.
Гепзиба почти готова была допустить безумную мысль, что перед ней стоит ее предок, старый пуританин, а не судья, на которого она только что излила всю злобу своего сердца.
Никогда еще человек не представлял сильнейшего доказательства приписываемого ему родства, как судья Пинчон в этом случае своим разительным сходством с портретом, висевшим в разговорной.
— Кузина Гепзиба, — сказал он очень спокойно, — пора уже это оставить.
— С радостью, — ответила она.
— Отчего же вы не перестанете нас преследовать?
Оставьте в покое бедного Клиффорда и меня.
Никто из нас не желает от вас ничего больше.
— Я намерен увидеть Клиффорда, прежде чем выйду из этого дома, — продолжал судья.
— Перестаньте вести себя как помешанная, Гепзиба!
Я единственный его друг.
Неужели вы так слепы, что не видите, что без моего согласия, без моих стараний, без моего политического и личного влияния Клиффорд никогда не был бы — как вы это называете — свободным?
Неужели вы считаете его освобождение из тюрьмы торжеством надо мной?
Вовсе нет, добрая моя кузина, вовсе нет, ни в коем случае!
Это было исполнением давнишнего моего намерения.
Я вернул ему свободу!
— Вы! — воскликнула Гепзиба.
— Я никогда этому не поверю!
Он обязан вам только своим заключением в темнице, а своей свободой — Провидению Божию!
— Я вернул ему свободу! — повторил судья Пинчон с величайшим спокойствием.
— И я явился сюда решить, должен ли он продолжать ею пользоваться.
Это будет зависеть от него самого.
Вот для чего я хочу его видеть.
— Никогда! Это сведет его с ума! — воскликнула Гепзиба, но уже с нерешимостью, достаточно заметной для проницательных глаз судьи, потому что, не веря в доброту его намерений, она не знала, что опаснее — уступить или сопротивляться.
— И зачем вам видеть этого жалкого, разбитого человека, скрывающегося от людей, которые не любят его?
— Он увидит во мне достаточно любви, если только он в ней нуждается! — сказал судья с испытанной уверенностью в благосклонности своего взгляда.
— Но, кузина Гепзиба, вы признаетесь в важном обстоятельстве и как раз кстати.
Выслушайте же меня: я хочу прямо объяснить вам причины, заставляющие меня настаивать на этом свидании.
Тридцать лет тому назад, после смерти нашего дяди Джеффри, оказалось — я не знаю, обратили ли вы внимание ни это обстоятельство, — оказалось, что имущества у него было гораздо меньше, чем полагали.
Он слыл чрезвычайно богатым человеком.
Никто не сомневался в том, что он принадлежал к числу первых капиталистов своего времени.
Но одной из его странностей — если не глупостей — было желание скрывать настоящий размер своего состояния посредством заграничных банковских билетов, может быть, даже написанных не на его имя, и разными другими средствами, хорошо известными капиталистам, но о которых нет надобности теперь распространяться.
По духовному завещанию дяди Джеффри, как вы знаете, все его имущество перешло ко мне, с единственным исключением — чтобы вам был предоставлен в пожизненное владение этот старый дом и небольшой участок земли, относящийся к нему.
— Неужели вы хотите лишить нас и этого? — перебила его Гепзиба, не в силах подавить горький упрек.
— Так вот цена, за которую вы готовы перестать преследовать бедного Клиффорда?
— Разумеется, нет, милая моя кузина, — ответил судья с улыбкой.
— Да вы и сами должны отдать мне справедливость в том, что я постоянно выражал свою готовность удвоить или утроить ваши средства, если только вы решитесь принять этот знак любви от вашего родственника.
Нет-нет!
Дело вот в чем.
Из несомненно огромного состояния моего дяди, как я вам сказал, не осталось после его смерти и половины — куда там, даже трети, как я после убедился.
Теперь я имею основательные причины полагать, что брат ваш, Клиффорд, может дать мне ключ к остальному…
— Клиффорд!.. Клиффорд знает о скрытом богатстве? — вскрикнула старая леди, пораженная нелепостью этой идеи.
— Но это невозможно!