Вы заблуждаетесь!
— Это так же верно, как и то, что я стою на этом месте, — сказал судья Пинчон, ударив своей тростью с золотым набалдашником в пол.
— Клиффорд сам говорил мне об этом!
— Нет, быть не может! — недоверчиво покачала головой Гепзиба.
— Это вам пригрезилось, кузен Джеффри.
— Я не принадлежу к разряду людей, которые видят грезы, — сказал судья спокойно.
— За несколько месяцев перед смертью моего дяди Клиффорд хвастал мне, что он владеет тайной о несметном богатстве.
Так он хотел подшутить надо мной и подстрекнуть мое любопытство.
Я это хорошо понимаю.
Но, припоминая некоторые обстоятельства нашего разговора, я снова и снова убеждаюсь, что в его словах была истина.
Теперь, если угодно Клиффорду — а ему должно быть угодно — он сообщит мне, где найти список, документы или другие признаки, в какой бы форме они ни существовали, по которым можно было бы отыскать потерянное богатство дяди Джеффри.
Он знает тайну.
Он не напрасно хвастал.
— Но зачем было Клиффорду скрывать ее так долго? — спросила Гепзиба.
— Он относился ко мне как к своему врагу, — ответил судья.
— Он считал меня виновником постигшего его ужасного бедствия.
Поэтому невероятно было, чтобы он объявил мне в тюрьме тайну, которая возвела бы меня еще выше по ступеням благоденствия.
Но теперь наступило, наконец, время, когда он должен открыть мне этот секрет.
— А если он не захочет? — спросила Гепзиба.
— Или если — как я уверена — он совсем ничего не знает об исчезнувшем богатстве?
— Милая моя кузина, — сказал судья Пинчон с тем спокойствием, которое в нем было ужаснее исступления, — с тех пор как вернулся ваш брат, я принимал особые предосторожности (вполне естественные для близкого родственника, который должен опекать человека в таком положении). Я постоянно наблюдал за его поведением и привычками.
Соседи ваши были свидетелями того, что происходило в саду.
Мясник, пекарь, продавец рыбы, некоторые из покупателей вашей лавочки и многие старые богомолки сообщали мне разные тайны из вашей домашней жизни.
Еще больший круг людей — и сам я в том числе — может рассказать о его дурачествах в полуциркульном окне.
Сотни людей видели его неделю или две назад, готового броситься на мостовую.
Из всех этих показаний я вывожу заключение — с отвращением и глубокой грустью, конечно, — что несчастья Клиффорда подействовали на его рассудок, и без того никогда не отличавшийся силой, и он не может безопасно жить на свободе.
Следовательно, вы и сами понимаете, что — впрочем, это будет зависеть от того, какое я приму решение на этот счет, — что его ожидает заключение, может быть, на весь остаток его жизни, в публичном приюте для людей, находящихся в таком же состоянии.
— Не может быть, чтобы у вас был такой умысел! — вскрикнула Гепзиба.
— Если мой кузен Клиффорд, — продолжал Пинчон, — просто от злости и ненависти к человеку, чьи интересы должны быть для него дороги, — а уже одна эта страсть говорит об умственном недуге, — так вот, если он откажется сообщить мне столь важное для меня сведение, которым он, без сомнения, обладает, то мне достаточно будет самого ничтожного свидетельства, чтобы убедиться в его помешательстве.
А вы, кузина Гепзиба, знаете меня настолько хорошо, что не можете сомневаться в моей решимости.
— О, Джеффри, кузен Джеффри! — воскликнула Гепзиба с горечью и ужасом. — Вы сами больны умом, а не Клиффорд!
Вы позабыли, что ваша мать была женщиной! Что у вас были сестры, братья и дети! Вы позабыли, что между человеком и человеком существует привязанность, что один человек испытывает жалость к другому в этом горестном мире!
Иначе как бы вы могли подумать о таком поступке?
Вы уже не молоды, кузен Джеффри! Вы — старик!
У вас волосы уже поседели!
Сколько же лет надеетесь вы еще жить?
Неужели вам недостаточно богатства на это недолгое время?
Неужели вы думаете, что вам придется голодать?
Неужели вы будете нуждаться в одежде или в крыше над головой?
О, даже с половиной того, чем вы владеете, вы можете пресытиться роскошными яствами и винами, построить дом вдвое великолепнее того, в котором вы теперь живете, — и все-таки оставите своему единственному сыну такое богатство, что он будет благословлять судьбу.
Зачем же вам совершать это жестокое, страшно жестокое дело? Такое безумное дело, что я даже не знаю, называть ли его злодейством!
— Образумься, Гепзиба, ради самого неба! — воскликнул судья с нетерпением, свойственным рассудительному человеку, который услышал полную нелепость.
— Я объявил тебе о своем намерении.
Я не собираюсь менять решение.
Клиффорд должен открыть мне тайну, или я исполню задуманное.
Пускай же он решается немедленно, потому что у меня сегодня еще много дел.
— Клиффорд не знает никакой тайны! — ответила Гепзиба.
— И Господь не допустит, чтобы вы исполнили ваш умысел.
— Посмотрим, — сказал непоколебимый судья.
— А пока решайтесь, что вам делать: позвать ли Клиффорда и устроить свидание между двумя родственниками или вынудить меня прибегнуть к более суровым мерам, от которых я бы с радостью отказался, если бы только совесть моя была спокойна.