Но ответственность за это перед Богом падет на вас.
— Вы сильнее меня, — сказала Гепзиба после краткого размышления. — И ваша сила безжалостна.
Клиффорд сегодня болен, а свидание, которого вы добиваетесь, расстроит его еще больше.
Несмотря на это, зная вас очень хорошо, я предоставлю вам возможность самому убедиться в том, что ему не известна никакая тайна.
Я позову Клиффорда.
Будьте же милосердны! Потому что очи небесные обращены на вас, Джеффри Пинчон!
Судья последовал за своей кузиной из лавочки, в которой происходил этот разговор, в ее приемную и тяжело опустился в старое кресло.
Многие его предки отдыхали в этом просторном кресле: розовощекие дети после своих игр; молодые люди, мечтавшие о любви; совершеннолетние, обремененные заботами; старики, согбенные летами. Они размышляли, спали здесь, а потом засыпали еще более глубоким сном.
Существовало предание, хотя и сомнительное, что это было то самое кресло, в котором скончался первый из новоанглийских предков судьи, тот самый, чей портрет до сих пор висел на стене.
Может быть, с того зловещего часа до настоящей минуты — мы не знаем тайны сердца судьи Пинчона, но, может быть, ни один более усталый и печальный человек не опускался в это кресло.
Без всякого сомнения, ему недешево обходилась эта железная броня, которой он оковал свою душу.
Такое спокойствие есть следствие гораздо более тяжелых душевных потрясений, нежели исступление слабого человека.
И притом ему предстояло еще одно тяжкое дело.
Он должен был теперь, спустя тридцать лет, встретиться с родственником, восставшим из могилы, и заставить его открыть тайну или же осудить его снова на погребение заживо.
— Вы что-то сказали? — спросила Гепзиба, оглянувшись на него с порога приемной, потому что ей показалось, будто судья издал какие-то звуки, которые она рада была бы истолковать как отсрочку свидания.
— Я думала, что вы зовете меня назад.
— Нет-нет! — сердито бросил судья Пинчон, нахмурив брови, между тем как лоб его покрылся почти черным багрянцем в полумраке комнаты.
— Зачем мне звать вас назад?
Время идет!
Просите ко мне Клиффорда!
Судья достал часы из кармана своего жилета и держал их в руке, гадая, сколько времени пройдет до появления Клиффорда.
Глава XVI
Комната Клиффорда
Никогда еще старый дом не казался таким печальным бедной Гепзибе, как в то время, когда она исполняла это горестное поручение.
Она проходила по истертым половицам коридоров и отворяла одну обветшалую дверь за другой, поднимаясь по скрипучей лестнице и с ужасом оглядываясь вокруг.
Ничего удивительного, если ей слышался шорох платьев покойников или чудились бледные лица, ожидавшие ее на площадке вверху лестницы.
Нервы ее были потрясены предшествовавшей сценой.
Разговор с судьей Пинчоном вызвал из забвения страшное прошлое, и оно камнем легло ей на сердце.
Все истории, какие она слышала от теток и бабушек, пришли ей теперь на память, мрачные, страшные, холодные, какой по большей части была вся летопись рода Пинчонов.
Они казались ей набором бедствий, повторявшихся в каждом последующем поколении, имевших один и тот же колорит.
Но Гепзиба чувствовала теперь, будто судья, Клиффорд и она сама — все трое вместе — были готовы внести новое событие в фамильную летопись, более злодейское и горестное.
Она не могла освободиться от предчувствия чего-то небывалого, что должно было скоро свершиться.
Нервы ее были расстроены.
Инстинктивно она остановилась у полуциркульного окна и посмотрела на улицу.
Она была поражена, когда увидела, что все там оставалось таким же, как и накануне, и в предшествовавшие дни.
Она переводила взгляд с одной двери на другую, изучала мокрые тротуары.
Прищурив свои мутные глаза, она принялась рассматривать известное ей окно, в котором, как она угадывала, портниха сидела за работой.
Гепзиба мысленно заручилась поддержкой этой незнакомой женщины.
Потом ее внимание привлекла проезжавшая мимо карета; когда карета исчезла, на улице вдруг показалась знакомая фигура доброго дядюшки Венера: он плелся еле-еле, сражаясь со своим ревматизмом, который усилился под влиянием восточного ветра.
Гепзиба желала, чтобы он шел еще медленнее, спасая ее от одиночества.
Все, что могло на время оторвать ее от горестного настоящего, все, что отсрочивало на минуту ее неизбежную миссию, — все подобные препятствия были для нее отрадны.
У Гепзибы недоставало смелости противостоять собственным страданиям — как же ей, наверно, было тяжело обречь на страдание Клиффорда!
Столь нежный по натуре своей и претерпевший столько бедствий, он мог пасть окончательно, сойдясь лицом к лицу с жестким, безжалостным человеком, который всю жизнь был его злым гением.
Даже если бы между ними не было никакой вражды, то одно естественное отвращение глубоко духовной натуры к натуре тяжелой и невпечатлительной могло бы само по себе быть бедственным для первой — как если бы фарфоровая ваза, уже и без того надколотая, столкнулась с гранитной колонной.
Никогда еще Гепзиба не давала такое верное определение характеру своего кузена Джеффри, — непоколебимый и бесцеремонный, он не гнушался добиваться своих эгоистических целей дурными средствами.
Это казалось Гепзибе тем ужаснее, что судья заблуждался касательно тайны, которой будто бы обладал Клиффорд.
А так как судья требовал от Клиффорда невозможного, то Клиффорд, не будучи в состоянии удовлетворить его, неизбежно должен был погибнуть.
В самом деле, что станет с мягкой, поэтической натурой Клиффорда в руках такого человека?
Она будет сокрушена, раздавлена и совершенно уничтожена!
У Гепзибы мелькнула мысль, не знает ли Клиффорд и в самом деле чего-нибудь об исчезнувшем богатстве покойного дяди, как полагал судья.