Так и случилось.
— Я никогда и не думал, что у нее получится, — заметил приятель Дикси.
— Эта, брат, торговля — не женское все же дело.
Моя жена пробовала торговать, но только потеряла пять долларов…
— Дрянная торговля! — изрек Дикси, покачав головой.
— Дрянная!
Тем утром было предпринято еще несколько попыток достучаться до жильцов этого молчаливого дома.
Зеленщик, булочник, мясник один за другим являлись, пробовали отворить дверь и удалялись, так и не добившись успеха и сердясь, каждый по своему, на Гепзибу.
Если бы кто-нибудь, кто наблюдал за этими сценами, знал об ужасной тайне, скрытой внутри дома, он был бы поражен тем, как поток жизни стремится проникнуть в это жилище смерти.
Вскоре после ухода мясника, который имел особые причины сердиться на мисс Гепзибу, так как она заказала ему к утру кусок телятины, а сама уехала из дома, за углом улицы послышалась музыка. Мало-помалу она приближалась к Дому с семью шпилями, иногда затихая.
Наконец толпа детей показалась из-за угла.
Когда дети ступили в тень вяза Пинчонов, оказалось, что это мальчик-итальянец со своей обезьяной и кукольной комедией, который уже играл когда-то под полуциркульным окном.
Прелестное лицо Фиби, а может быть, и щедрая награда, брошенная ею из окна, остались в памяти странствующего фигляра.
На лице его отразилась радость, когда он узнал место, где произошло это небольшое приключение в его бродячей жизни.
Он прошел на заброшенный двор, разместился на главном крыльце дома и, открыв свой ящик, начал представление.
Фигурки пришли в движение, а обезьяна, сняв шапку, кланялась и шаркала ножкой, поглядывая на окно; сам итальянец, поворачивая ручку своего инструмента, посматривал на него, ожидая появления особы, которая сделает его музыку живее и приятнее.
Толпа детей обступила его со всех сторон: некоторые остались на тротуаре, другие стояли во дворе, двое или трое поместились на крыльце, а один мальчик присел на пороге.
— Я не слышу в доме никакого шума, — сказал один мальчик другому.
— Обезьяне ничего здесь не достанется.
— Нет, кто-то есть в доме, — возразил сидевший на пороге.
— Я слышу, как кто-то ходит.
Молодой итальянец тем временем продолжал посматривать вверх.
Эти странники очень чувствительны ко всякой доброте, которая встречается им на дороге жизни. Они помнят каждое сказанное им теплое слово, каждую улыбку.
Поэтому молодой итальянец продолжал свои мелодичные воззвания, продолжал смотреть вверх, в надежде, что его смуглое лицо скоро озарит солнечная улыбка Фиби.
Он играл свою музыку снова и снова, пока вконец не надоел своим слушателям, своим куклам в ящике и больше всех обезьяне.
— В этом доме нет детей, — сказал один школьник.
— Здесь живет только пара стариков.
Ты ничего здесь не получишь.
Отчего ты не идешь дальше?
— Зачем ты говоришь ему это? — с возмущением шепнул мальчику хитрый маленький янки, которому нравилась не музыка, а то, что он слушал ее даром.
— Пускай себе играет сколько угодно!
Если здесь никто ему не платит, так это его выбор.
Итальянец еще раз переиграл все свои песни.
Обыкновенному наблюдателю, который слышит только музыку и не знает ничего об этом доме, было бы интересно посмотреть, добьется ли чего-нибудь уличный музыкант.
Отворится ли наконец дверь, выбежит ли из нее на свежий воздух целый рой веселых детей, прыгающих, кричащих и хохочущих?
Но на нас, знающих, что происходит в сердце семи шпилей, это повторение веселых мелодий у дверей дома производит страшное действие.
Ужасное было бы в самом деле зрелище, если бы судья Пинчон (который не дал бы ни пенни даже за волшебные звуки скрипки Паганини) показался в двери в своей окровавленной одежде с нахмуренными бровями на побледневшем лице и прогнал прочь чужеземного бродягу.
Случалось ли еще когда-нибудь веселой музыке играть там, где вовсе не расположены к танцам?
Да, и очень часто.
Этот контраст встречается ежедневно, ежечасно, ежеминутно.
Печальный, мрачный дом, из которого убежала жизнь и в котором засела зловещая смерть, хмурясь угрюмо в своем одиночестве, символизирует многие сердца, которые, несмотря на свое горе, вынуждены слушать мирской шум и веселую трескотню окружающих их людей.
Итальянец еще продолжал свое представление, когда мимо Дома с семью шпилями снова прошли уже знакомые нам приятели.
— Э, брат! — сказал Дикси музыканту. — Ступай отсюда куда-нибудь в другое место со своими глупостями.
Здесь живет семейство Пинчонов, и теперь они в большом горе.
Вряд ли сегодня им придется по душе твоя музыка.
В городе толкуют, что убит судья Пинчон, которому принадлежит этот дом, и что сюда идет городской маршал.
Так что убирайся, брат, отсюда подальше.
Когда итальянец поднимал на плечи свою ношу, он увидел на ступеньке крыльца карточку.
Подняв ее и увидев на ней что-то написанное карандашом, он попросил одного из приятелей прочесть надпись.
То была гравированная визитная карточка судьи Пинчона с записью на обороте, относившейся к разным делам, которые он намерен был вчера исполнить.