Так как Гепзиба всегда отворяла дверь таким образом, то Фиби не сомневалась, что открыла ей именно она.
Поэтому девушка немедленно перешагнула через порог, и лишь только она вошла, как дверь опять затворилась.
Глава XX
Райский цветок
Фиби, внезапно попав из яркого дневного света в густые сумерки коридора, не сразу увидела, кто впустил ее.
Прежде чем ее глаза привыкли к темноте, кто-то взял ее за руку — крепко, но очень нежно, от чего сердце ее забилось с необъяснимой для нее самой радостью.
Ее повели дальше — не в приемную, но в другую, нежилую комнату, которая в старые времена была большой приемной Дома с семью шпилями.
Солнечный свет лился во все незанавешенные окна этой комнаты и падал на пыльный пол. Фиби теперь увидела ясно — хотя это уже не было для нее открытием после теплого пожатия руки, — что ее впустил в дом не Клиффорд и не Гепзиба, а Холгрейв.
Какое-то неопределенное чувство подсказывало ей, что она услышит от него что-то необыкновенное, и, не отнимая руки, она смотрела пристально ему в лицо.
Она не предчувствовала ничего ужасного, однако, была уверена, что в доме совершилась важная перемена, и потому с беспокойством ожидала объяснения.
Художник был бледнее обыкновенного, на его лице лежал отпечаток задумчивости и суровости.
Впрочем, улыбка его была исполнена неподдельной теплоты.
Он походил на человека, который, в одиночестве размышляя о каком-нибудь ужасном предмете посреди дремучего леса или беспредельной пустыни, вдруг узнал знакомый образ самого дорогого друга.
Несмотря на это, когда он почувствовал необходимость ответить на вопросительный взгляд Фиби, улыбка исчезла с его лица.
— Я не должен радоваться вашему возвращению, Фиби, — сказал он.
— Мы встретились с вами в странную минуту!
— Что случилось? — воскликнула она. — Отчего опустел дом?
Где Гепзиба и Клиффорд?
— Ушли!
Я не могу понять, где они! — ответил Холгрейв.
— Мы одни в доме!
— Гепзиба и Клиффорд ушли! — вскрикнула Фиби.
— Возможно ли это?
И зачем вы привели меня в эту комнату вместо приемной Гепзибы?
Ах, случилось что-то ужасное!
Я хочу видеть!..
— Нет-нет, Фиби! — сказал Холгрейв, останавливая ее.
— Я вас не обманываю: они действительно ушли, и я не знаю, куда.
Ужасное происшествие и правда случилось в доме, но не с ними и, в чем я совершенно уверен, не по их вине.
Если я верно понял ваш характер, Фиби, — продолжал он, глядя на нее с беспокойством и нежностью, — то при всей вашей внешней хрупкости вы одарены необыкновенной силой.
— О, нет, я очень слаба! — ответила девушка, дрожа.
— Но скажите же мне, что случилось?
— Вы сильны! — настаивал на своем Холгрейв.
— Вы должны быть и сильны, и благоразумны, потому что я совсем сбился с пути и нуждаюсь в ваших советах.
Может быть, вы подскажете мне, что я должен делать.
— Говорите же! Говорите! — взмолилась Фиби.
— Эта таинственность пугает меня!
Скажите хоть что-нибудь!
Художник медлил.
Он все еще не решался открыть ей ужасную тайну вчерашнего дня.
Но невозможно было таиться перед ней, она должна была узнать истину, — Фиби, — сказал он, — помните ли вы это?
Он подал ей дагеротип — тот самый, который он показывал ей в первое их свидание в саду.
— Что общего имеет эта вещь с Гепзибой и Клиффордом? — спросила Фиби нетерпеливо, удивившись, что Холгрейв шутит с ней в такую минуту.
— Это судья Пинчон!
Вы мне уже его показывали.
— Но вот то же самое лицо, нарисованное всего полчаса назад, — сказал художник, показывая ей другую миниатюру.
— Я как раз окончил портрет, когда услышал ваш стук в дверь.
— Это мертвец! — вскрикнула, побледнев, Фиби.
— Судья Пинчон умер?
— Да, — сказал Холгрейв. — Он сидит в соседней комнате.