— Мне кажется грехом, — ответила девушка, дрожа, — думать о радости в такое время!
— Если бы вы знали, что было со мной до вашего приезда! — проговорил художник.
— Я был один в этом мрачном, холодном доме.
А присутствие этого мертвого человека набросило огромную тень на все видимое; он делал мир, доступный моему сознанию, сценой преступления и возмездия еще более ужасного, чем само преступление.
Это чувство лишило меня моей юности.
Я не надеялся уже вернуться к ней.
Мир стал для меня странным, диким, злым, враждебным; моя прошедшая жизнь представлялась мне одинокой и бедственной, будущее казалось моей фантазии мглой, которой я должен был придать какие-то мрачные формы.
Но, Фиби, вы перешагнули через порог, и надежда, сердечное тепло и радость вернулись ко мне вместе с вами.
Мрачная минута сделалась вдруг лучезарной.
Неужели я должен упустить ее, не произнеся ни слова?..
Я люблю вас!
— Как вы можете любить такую, как я, простую девушку? — спросила Фиби.
— У вас так много мыслей, которые я напрасно старалась бы понять.
И у меня также есть свои стремления, которые вы тоже едва ли поймете.
А главное то, что у меня нет возможности сделать вас счастливым.
— Вы для меня единственная возможность счастья, — отвечал Холгрейв.
— Я не поверю в него, если только вы мне его не дадите.
— И потом — я боюсь, — продолжала Фиби, откровенно высказывая сомнения, которые он поселял в ее душе.
— Вы заставите меня выйти из моей колеи.
Вы заставите меня следовать за вами по путям, еще не проложенным.
Я не в состоянии этого сделать.
Я упаду и погибну!
— Ах, Фиби! — воскликнул Холгрейв со вздохом, сквозь который прорывался невольный смех.
— Все будет совсем иначе, нежели вы воображаете.
Человек счастливый не стремится вырваться из привычной обстановки.
У меня есть предчувствие, что с этого времени мне предназначено сажать деревья, возводить ограды — может быть, даже построить дом для другого поколения.
Ваше благоразумие будет подавлять мои эксцентричные стремления.
— Но я не хочу этого! — сказала Фиби с чувством.
— Любите ли вы меня? — спросил Холгрейв.
— Если вы любите другого, то прекратим этот разговор, и все.
Любите ли вы меня, Фиби?
— Вы читаете в моем сердце, — ответила она, потупив взор.
— Вы знаете, что я люблю вас! В этот-то час, полный сомнений и ужаса, состоялось признание.
Мертвец, находившийся так близко от них, был позабыт.
Вдруг Фиби прошептала: — Слушайте!
Кто-то идет к двери!
— Вероятно, слух о визите судьи Пинчона и бегстве Гепзибы и Клиффорда заставил полицию явиться сюда, — сказал Холгрейв.
— Нам остается только отворить дверь.
Но прежде, чем они достигли двери, они услышали чьи-то шаги в передней.
Дверь, которую они считали запертой на ключ, была отперта снаружи.
Звуки шагов были слабы, как будто шел кто-нибудь слабосильный или усталый, и вместе с ними послышался говор двух голосов, знакомых обоим слушателям.
— Может ли быть такое! — прошептал Холгрейв.
— Это они! — воскликнула Фиби.
— Слава богу! Слава богу!
И, как бы вторя словам Фиби, послышался яснее голос Гепзибы:
— Слава богу, братец, мы дома!
— Прекрасно! Да! Слава богу! — ответил Клиффорд.
— Страшный же у нас дом, Гепзиба!
Но ты хорошо сделала, что привела меня сюда.
Постой!