Как тяжело писателю, который желает изобразить правдивыми красками натуру в различных обстоятельствах, осознавать, что так много ничтожного должно быть непременно примешано в чистейший пафос, представляемый ему жизнью!
Какое, например, трагическое достоинство можно придать подобной сцене?
Каким образом опоэтизировать нашу историю, когда мы вынуждены выводить на сцену в качестве главного действующего лица не молодую пленительную женщину, ни даже остатки поразительной красоты, разрушенной горестями, но высохшую, желтую, похожую на развалину старую деву в длинном шелковом платье и с каким-то странным тюрбаном на голове!
Даже лицо ее не было безобразным до романтичности: оно приковывало к себе внимание только сдвинутыми от близорукости бровями; и, наконец, испытание ее состоит только в том, что после шестидесяти лет уединенной жизни она сочла необходимым добывать себе содержание, открыв лавочку.
Если мы бросим взгляд на все героические приключения человеческого рода, то везде откроем такое же, как и здесь, смешение чего-то мелочного с тем, что есть благороднейшего в радости и горе.
Жизнь человеческая составлена из мрамора и тины, и без глубокой веры в неизъяснимую любовь небесную мы видели бы на железном лице судьбы только ничем не смягчаемую суровость.
Но так называемый поэтический взгляд в том именно и состоит, чтобы различать в этом хаосе странно перемешанных стихий красоту и величие, которые принуждены облекаться в отталкивающее рубище.
Глава III
Первый покупатель
Мисс Гепзиба Пинчон сидела в дубовом кресле, закрыв лицо руками и предавшись унынию, которое испытал на себе едва ли не каждый, кто только решался на важное, но сомнительное предприятие.
Вдруг послышался громкий, резкий и нестройный звон колокольчика.
Дама встала, бледная как мертвец.
Неприятный голосок колокольчика (раздавшийся впервые, может быть, с тех времен, когда предшественник Гепзибы оставил торговлю) вызвал дрожь в ее теле.
Решающая минута наступила!
Первый покупатель отворил дверь!
Не давая себе времени поразмыслить над этим, она бросилась в лавочку. Бледная, с диким видом, с отчаянием в движениях, пристально всматриваясь и, разумеется, хмурясь, она выглядела так, словно скорее ожидала встретить вора, вломившегося в дом, нежели готова была стоять, улыбаясь, за конторкой и продавать разные мелочи за медные деньги.
В самом деле, покупатель обыкновенный убежал бы от нее в ту же минуту.
Но в бедном старом сердце Гепзибы не было никакого ожесточения, в эту минуту она не питала в душе горького чувства к свету вообще или к какому-нибудь мужчине или женщине в особенности.
Она желала всем только добра, но вместе с тем хотела бы расстаться со всеми навеки и лежать в тихой могиле.
Между тем вновь прибывший стоял в лавочке.
Явившись прямо с улицы, он как будто внес с собой в лавочку немного утреннего света.
Это был стройный молодой человек двадцати одного или двух лет, с важным и задумчивым, даже чересчур задумчивым для его лет, выражением лица, но вместе с тем в его манерах и движениях сквозили юношеская энергия и сила.
Темная жестковатая борода окаймляла его подбородок, при этом он носил небольшие усы; и то и другое очень шло к его смуглому, резко очерченному лицу.
Что касается его наряда, то он был как нельзя проще: летнее мешковатое пальто из дешевой материи, узкие клетчатые панталоны и соломенная шляпа, вовсе не похожая на щегольскую.
Весь этот костюм молодой человек мог купить себе на рынке, но благодаря своей чистейшей и тонкой сорочке он казался джентльменом — если только имел на это какое-нибудь притязание.
Он встретил нахмуренный взгляд старой Гепзибы, по-видимому, без всякого испуга, как человек, уже знакомый с ним и знавший, что эта женщина была незлой.
— А, милая мисс Пинчон! — сказал художник — это был упомянутый нами жилец Дома с семью шпилями. — Я очень рад, что вы не оставили своего доброго намерения.
Я зашел для того только, чтобы пожелать вам от души успеха и узнать, не могу ли я чем-нибудь вам помочь.
Люди, находящиеся в затруднительных и горестных обстоятельствах или в раздоре со светом, способны выносить самое жестокое обращение и, может быть, даже черпать в нем новые силы, но они тотчас раскисают, встречая самое простое выражение искреннего участия.
Так было и с бедной Гепзибой. Когда она увидела улыбку молодого человека и услышала его ласковый голос, она сперва засмеялась истерическим хохотом, а потом начала плакать.
— Ах, мистер Холгрейв! — пробормотала женщина.
— У меня ничего не получится!
Ничего, ничего!
Я бы желала лучше лежать в старом фамильном склепе вместе с моими предками, с моим отцом и матерью, с моими сестрами!
Да, и с моим братом, которому было бы приятнее видеть меня там, нежели здесь!
Свет слишком холоден и жесток, а я слишком стара, слишком бессильна, слишком беспомощна!
— Поверьте мне, мисс Гепзиба, — сказал молодой человек спокойно, — что эти чувства перестанут смущать вас, как только вы добьетесь первого успеха в вашем предприятии.
Сейчас же они неизбежны: вы вышли на свет после долгого затворничества и населяете мир разными призраками и страхами, но погодите — вы скоро увидите, что они так же неестественны, как великаны и людоеды в детских сказках.
Для меня поразительнее всего в жизни то, что все в нем теряет свое кажущееся свойство при первом же прикосновении.
Так будет и с вашими страшилищами.
— Но я женщина! — жалобно произнесла мисс Гепзиба.
— Я хотела сказать: леди, но это уже не вернуть…
— Так и не будем толковать об этом! — ответил художник.
— Забудьте прошлое.
Вам же так будет лучше.
Я скажу вам откровенно, милая моя мисс Пинчон, — мы ведь друзья? — что я считаю этот день одним из счастливейших в вашей жизни.
Сегодня кончилась одна эпоха и начинается другая.
До сих пор кровь постепенно застывала в ваших жилах от сидения в одиночестве, между тем как мир сражался с той или иной необходимостью.
Теперь же вы предприняли осмысленное усилие для достижения полезной цели, вы сознательно подготовили себя к деятельности.
Это уже успех, это покажется успехом всякому, кто только будет иметь с вами дело!