И на Запад-то я попал случайно.
Шел я по дороге с узелком в руках, хотел попасть в Нью-Йорк.
Думал, попаду туда и начну деньги загребать.
Мне всегда казалось, что я для этого и родился.
Дошел я до перекрестка и не знаю, куда мне идти.
С полчаса я раздумывал, как мне быть, потом повернул налево.
К вечеру я нагнал циркачей-ковбоев и с ними двинулся на Запад.
Я часто думаю, что было бы со мной, если бы я выбрал другую дорогу.
— По-моему, было бы то же самое, — философски ответил Боб Тидбол.
— Дело не в дороге, которую мы выбираем; то, что внутри нас, заставляет нас выбирать дорогу.
Акула Додсон встал и прислонился к дереву.
— Очень мне жалко, что твоя гнедая сломала ногу, Боб, — повторил он с чувством.
— И мне тоже, — согласился Боб, — хорошая была лошадка.
Ну, да Боливар нас вывезет.
Пожалуй, нам пора и двигаться, Акула.
Сейчас я все это уложу обратно, и в путь; рыба ищет где глубже, а человек где лучше.
Боб Тидбол уложил добычу в мешок и крепко завязал его веревкой.
Подняв глаза, он увидел дуло сорокапятикалиберного кольта, из которого целился в него бестрепетной рукой Акула Додсон.
— Брось ты эти шуточки, — ухмыляясь, сказал Боб.
— Пора двигаться.
— Сиди, как сидишь! — сказал Акула.
— Ты отсюда не двинешься Боб.
Мне очень неприятно это говорить, но место есть только для одного.
Боливар выдохся, и двоих ему не снести.
— Мы с тобой были товарищами целых три года, Акула Додсон, — спокойно ответил Боб.
— Не один раз мы вместе с тобой рисковали жизнью.
Я всегда был с тобою честен, думал, что ты человек.
Слышал я о тебе кое-что неладное, будто бы ты убил двоих ни за что ни про что, да не поверил.
Если ты пошутил, Акула, убери кольт и бежим скорее.
А если хочешь стрелять — стреляй, черная душа, стреляй, тарантул!
Лицо Акулы Додсона выразило глубокую печаль.
— Ты не поверишь, Боб, — вздохнул он, — как мне жаль, что твоя гнедая сломала ногу.
И его лицо мгновенно изменилось — теперь оно выражало холодную жестокость и неумолимую алчность.
Душа этого человека проглянула на минуту, как выглядывает иногда лицо злодея из окна почтенного буржуазного дома.
В самом деле, Бобу не суждено было двинуться с места.
Раздался выстрел вероломного друга, и негодующим эхом ответили ему каменные стены ущелья.
А невольный сообщник злодея — Боливар — быстро унес прочь последнего из шайки, ограбившей «Вечерний экспресс», — коню не пришлось нести двойной груз.
Но когда Акула Додсон скакал по лесу, деревья перед ним словно застлало туманом, револьвер в правой руке стал изогнутой ручкой дубового кресла, обивка седла была какая-то странная, и, открыв глаза, он увидел, что ноги его упираются не в стремена, а в письменный стол мореного дуба.
Так вот я и говорю, что Додсон, глава маклерской конторы «Додсон и Деккер», Уолл-стрит, открыл глаза.
Рядом с креслом стоял доверенный клерк Пибоди, не решаясь заговорить.
Под окном глухо грохотали колеса, усыпительно жужжал электрический вентилятор.
— Кхм!
Пибоди, — моргая, сказал Додсон.
— Я, кажется, уснул.
Видел любопытнейший сон.
В чем дело, Пибоди?
— Мистер Уильямс от «Трэси и Уильямс» ждет вас, сэр. Он пришел рассчитаться за Икс, Игрек, Зет.
Он попался с ними, сэр, если припомните.
— Да, помню.
А какая на них расценка сегодня?