Однако, поразмыслив, Чарлз Мазгроув переменил свое суждение. Ребенок чувствовал себя так хорошо, а самому ему так хотелось представиться капитану Уэнтуорту, что, быть может, он бы и заглянул к ним вечерком; пообедает он, разумеется, дома, но на полчаса он к ним все же заглянет.
Но жена его горячо воспротивилась этому плану:
— Ох, нет, Чарлз, нет! Я положительно не могу тебя отпустить!
Вообрази, а вдруг что случится!
Ночь прошла благополучно, и назавтра ребенок чувствовал себя хорошо.
Надо было еще обождать, чтоб сказать с уверенностью, что в позвоночнике нет повреждений; мистер Робинсон, однако, не нащупывал ничего, что подтверждало бы его опасения, и Чарлз Мазгроув, следственно, не видел более повода для своего домашнего ареста.
Ребенка надо было удерживать в постели и не давать ему шалить. Но что тут прикажете делать отцу?
Это уж женское дело, и куда как глупо ему, Чарлзу, совершенно без толку торчать дома.
Отец так хотел познакомить его с капитаном Уэнтуортом, нет никаких причин не идти, и не пойти неловко; и, воротясь с охоты, он смело и решительно объявил о намерении своем тотчас переодеться и отправиться на обед в Большой Дом.
— Ребенок чувствует себя как нельзя лучше, — сказал он, — я сказал батюшке, что хочу быть, и он меня одобряет.
Раз с тобой сестра, я, душа моя, совершенно спокоен.
Разумеется, сама ты не захочешь его оставить, но ты же видишь, от меня никакого проку.
Если что, Энн сразу за мною пошлет.
Жены и мужья обыкновенно знают, когда сопротивление бесполезно.
По тону Чарлза Мэри поняла, что он обдумал свои слова и не стоит ему перечить.
А потому она и молчала, покуда он не вышел из комнаты; но, едва Энн осталась единственной ее слушательницей, она заговорила:
— Значит, нам с тобой придется управляться с бедным больным ребенком; и за весь-то вечер больше ни одной живой души!
Так я и знала.
Такое уж мое счастье.
Случись что неприятное, и мужчины вечно норовят улизнуть, и Чарлз такой же, как все.
Бессердечный.
Какая бессердечность — убежать от своего бедненького сынишки.
Он, видите ли, хорошо себя чувствует!
Да откуда он знает, что он хорошо себя чувствует и что через полчаса ему вдруг не сделается хуже?
Вот не думала, что Чарлз может быть таким бессердечным.
Уйти, забавляться спокойно, а ведь я — бедная мать, мне нельзя волноваться; уж кто-кто, а я-то совсем не в силах выхаживать ребенка.
Я — мать, а значит, нельзя испытывать мое терпение.
Я в ужасном состоянии.
Ты сама видела, что делалось со мною вчера.
— Ты разволновалась от неожиданности, от потрясения.
Это не повторится.
Все обойдется, поверь.
Я запомнила предписания мистера Робинсона, и я совершенно спокойна; и — знаешь, Мэри? — я готова понять твоего мужа.
Не мужское дело — нянчиться с детьми. В этом они не сильны.
Заботы о больном ребенке всегда ложатся на мать — таково уж материнское сердце.
— Полагаю, я не меньше других матерей люблю своего ребенка, но едва ли для больного от меня больше проку, чем от Чарлза; когда ребенок болен, я не могу вечно одергивать его и на него кричать. А ведь ты сама видела — только я ему скажу, чтоб лежал смирно, и он начинает вертеться.
Я просто изнемогаю.
— Но разве могла бы ты веселиться, оставив его на весь вечер?
— А вот и могла бы. Сама видишь — папенька его может, а я чем хуже?
Джемайма такая заботливая; она бы каждый час посылала нам известия.
И почему Чарлз не сказал своему отцу, что мы все будем?
Я теперь не больше его тревожусь за малыша.
Вчера я ужасно тревожилась, а нынче все другое.
— Если, по-твоему, еще не поздно, пойди, пожалуй.
Оставь малыша на мое попечение.
Миссис и мистер Мазгроув не обидятся, если я с ним останусь.
— Ты не шутишь? — вскричала Мэри, и глаза у нее заблестели.
— Боже! Очень верная мысль, удивительно верная мысль!
Собственно говоря, отчего бы мне не пойти, ведь проку от меня здесь никакого — не правда ли? Я только понапрасну себя мучаю.
Ты избавлена от терзаний матери, и ты гораздо больше здесь у места.