Быть может, в Лондоне при нынешней вашей скромной жизни все и было бы так, как вы говорите; но в Бате с сэром Уолтером Эллиотом и его семейством всякому лестно свести знакомство.
— Что же, — сказала Энн.
— Разумеется, я горда, я чересчур горда, чтобы ценить радушный прием, который мне оказывают оттого, что я не в Лондоне, а в Бате.
— Ваше негодование мне по сердцу, — сказал он. — Оно так натурально.
Однако сейчас вы в Бате и должно обосноваться здесь со всем достоинством, какое прилично сэру Уолтеру Эллиоту.
Вы говорите, вы горды; меня называют гордым, я знаю, да я и не хотел бы иного; и в моей и в вашей гордости, если вдуматься, при всем различии, много сходства.
На одном, я уверен, моя милая кузина (тут он понизил голос, хотя кроме них в комнате не было никого), на одном, я уверен, мы сойдемся.
Мы сойдемся на том, что, кто бы ни дополнил окружение отца вашего из высших и равных, уже то одно хорошо, что мысли его отвлекутся от тех, кто ниже его.
При последних словах он взглянул на стул, который занимала недавно миссис Клэй, красноречиво поясняя недоговоренное; и хотя Энн не могла согласиться с тем, что гордость у них одинаковая, ей приятно было, что и он не любит миссис Клэй; и она признала в душе, что стремление его вовлечь сэра Уолтера в высшие сферы вполне извинительно, если притом он имеет целью избавиться от этой особы.
Глава XVII
Покуда сэр Уолтер и Элизабет со всевозможным усердием делали карьеру на Лаура-плейс, Энн возобновила знакомство совсем иного рода.
Навестив старую свою учительницу, от нее она узнала, что в Бате сейчас живет однокашница Энн, которая имеет двойное право на ее участие — по прежней своей доброте и нынешним своим бедам.
Мисс Хамильтон (а теперь миссис Смит) выказывала Энн доброту тогда, когда она всего более в ней нуждалась.
Энн поступила в школу несчастная, горюя о нежно любимой матери, скучая по дому, и страдала, как только может страдать четырнадцатилетняя девочка с чувствительной душою; и мисс Хамильтон, тремя годами ее старше, задержавшаяся в школе оттого, что у нее не было близких родственников и своего крова, старалась облегчить ее участь, утешала как умела, и Энн не могла ей этого забыть.
Скоро мисс Хамильтон покинула школу, вышла замуж, говорили, вышла за богатого, и дальше Энн потеряла ее из виду, покуда из рассказа учительницы нынешняя ее судьба не открылась гораздо подробнее и в совсем ином свете.
Она была вдова, и вдова бедная.
Муж был расточителен; и скончавшись два года тому назад, оставил дела свои совершенно расстроенными.
Миссис Смит пришлось столкнуться с трудностями всякого рода, и в довершение несчастий ее поразил злой ревматизм, у нее отнялись ноги и теперь она была калека.
Потому-то она и приехала в Бат, сняла жилье подле горячих источников, жила как нельзя более скромно, обходилась без прислуги и, разумеется, почти без всякого общества.
Общая знакомая уверяла, что миссис Смит будет счастлива видеть мисс Эллиот, и Энн без промедления к ней отправилась.
Дома она не упомянула о своих намерениях.
Там бы ее не поняли.
Она поделилась только с леди Рассел, и та сердечно посочувствовала ей и с готовностью доставила к жилью миссис Смит на Уэстгейт Билдингс.
Визит был нанесен, знакомство восстановлено, в обеих с новой силой возродился былой интерес.
В первые минут десять не обошлось без неловкости.
Прошедшие двенадцать лет изменили обеих.
За двенадцать лет Энн из цветущей пятнадцатилетней девчушки, молчаливой и угловатой, стала женщиной двадцати семи лет, прелестной, хоть никак не цветущей, умеющей властвовать собой, тихой и ровной в обращении; и за те же двенадцать лет хорошенькая мисс Хамильтон, пышущая здоровьем и спокойно снисходившая к младшей подруге, стала бедной увечной вдовой и принимала визит бывшей своей подопечной как благодеяние; вся неловкость, однако, быстро прошла и сменилась живыми воспоминаниями о добрых прежних днях и былых пристрастиях.
Энн встретила в миссис Смит здравый смысл и приветливость, на какие ей и хотелось надеяться, и разговорчивость и веселость, каких она вовсе не ожидала.
Ни рассеяния прежней беззаботной жизни — а она очень много вращалась в свете, — ни нынешние лишения, ни горе, ни болезнь не замутили ума ее и не иссушили сердца.
Уже во время второй их встречи она совсем разоткровенничалась, и Энн только диву давалась.
Энн и вообразить не могла положения более безотрадного, чем у миссис Смит.
Она горячо любила мужа — она его похоронила.
Она привыкла к достатку — она его лишилась.
У нее не было ни ребенка, который бы ее связывал с жизнью и счастьем, ни родственников, которые помогли бы уладить расстроенные дела, ни здоровья, которое давало бы силы сносить остальное.
Все помещение ее состояло из одной шумной и одной темной комнатенки, и она не могла даже перейти из одной в другую без посторонней помощи, которую оказывала ей единственная на весь дом служанка, а на улицу выбиралась она лишь тогда, когда ее возили к горячим источникам.
И вот, вопреки всему, редкие минуты унылой тоски чередовались у нее с часами деятельной радости.
Как могло это быть?
Энн присматривалась к ней, наблюдала, размышляла и пришла к заключению, что одного только мужества и покорности судьбе здесь бы недостало.
Смиренный дух мог придавать терпения, сильная воля придала бы стойкости, но было и что-то другое; помогала та гибкость, та готовность утешиться, та способность забывать о печальном ради веселого и находить занятия, отвлекаясь от себя, которая была в самой ее природе.
Бесценный дар небес; и в друге своем Энн видела пример тому, как всякая скудость восполняется милосердным попечением.
Было время, рассказывала миссис Смит, когда она едва не отчаялась.
Теперь-то она себя уж не считает немощной. А что было, когда она впервые явилась в Бат!
Вот когда она в самом деле хлебнула горя; дорогой простудилась и, не успела приехать, оказалась прикованной к постели, страдая от жестокой и неотступной боли; и притом среди чужих людей, когда ей позарез нужна была сиделка, а средства не позволяли ни единой лишней траты.
Однако вот ведь она выжила, и, должна сказать, эти перипетии пошли ей на пользу.
Какое утешение знать, что ты в надежных руках!
Она многого понавидалась на свете и не ждала, чтобы ее всюду принимали с распростертыми объятиями, но болезнь ее показала, что хозяйка дорожит своей репутацией и не обидит ее; а уж как посчастливилось ей с сиделкой! Это сестра хозяйки, сиделка по ремеслу, и она жила у сестры, когда была свободна, и как она ей помогла!
«Мало того, — сказала миссис Смит, — что она меня выходила, она оказалась вдобавок незаменимой знакомой.
Едва я снова стала шевелить руками, она выучила меня вязать, а это так развлекает; и она же меня надоумила делать подушечки для иголок, салфеточки и мешочки, которыми вечно я занята и которые доставляют мне средства помогать нескольким очень бедным семьям по соседству.
Знакомство у нее самое широкое, и все люди с деньгами, и она распространяет среди своих подопечных мои изделия.
О, она умеет выбрать минутку.