Энн всех назвала.
Миссис Смит ничего не ответила; но прощаясь, она сказала с видом важным и вместе лукавым:
— Ну что ж. От души желаю вам насладиться музыкой. И смотрите же, завтра не обманите меня. У меня есть предчувствие, что недолго осталось мне вас у себя принимать.
Энн смешалась; но, с минуту постояв в нерешительности, она принуждена была (с легким сердцем, однако) поспешить прочь.
Глава XX
Сэр Уолтер, две его дочери и миссис Клэй явились в концерте первые из всей компании; и приготовляясь ждать леди Дэлримпл, они обосновались подле одного из каминов в Осьмиугольной гостиной.
Не успели они там поместиться, как дверь снова отворилась и вошел капитан Уэнтуорт.
Энн оказалась к нему ближе всех и, сделав несколько шажков в его сторону, тотчас с ним заговорила.
Он собирался лишь поклониться и пройти мимо, но услышав ее ласковое:
«Здравствуйте, как вы поживаете?» — изменил своему намерению, остановился и предложил в ответ несколько вопросов, невзирая на грозных папеньку и сестрицу у нее за спиной.
То обстоятельство, что они были за спиною Энн, придавало ей мужества: она не подозревала о выражении их лиц и могла бестрепетно исполнить все, что задумала.
Пока она разговаривала с капитаном Уэнтуортом, слуха ее вдруг коснулся шепот отца и Элизабет.
Слов она не различала, но догадалась о предмете; и по сдержанному поклону капитана Уэнтуорта она заключила, что и отец ее почел за благо кивнуть, таким образом признавая знакомство, а бросив назад косвенный взгляд, она успела заметить, как сама Элизабет чуть присела в маленьком книксе.
Хоть и запоздалый, и вымученный, и нелюбезный, кникс этот был все же лучше, чем ничего, и на душе у Энн полегчало.
После замечаний о погоде, о Бате, о концерте беседа не клеилась и стала наконец перемежаться столь долгими паузами, что Энн всякую минуту боялась, что вот сейчас он уйдет; он, однако, не уходил; он не спешил с нею расстаться; и вдруг, набравшись духу, с легкой улыбкой, чуть покраснев, он сказал:
— Я почти вас не видел с того самого дня в Лайме.
Боюсь, вы пострадали от потрясения, тем более что тогда умели ему противостоять.
Она уверила его, что не пострадала.
— Ужасный час, — сказал он. — Ужасный день! — И он провел рукой по глазам, словно отгоняя непосильное воспоминание, но тотчас снова улыбнулся и прибавил: — А ведь все это было не напрасно; следствием явились события отнюдь не ужасные.
Когда в вас достало мужества сообразить, что всего разумней послать за доктором Бенвика — могли ли вы догадываться, что именно ему всего важнее будет выздоровленье Луизы?
— Уж конечно, я не догадывалась.
Но, кажется… я надеюсь, они будут счастливы.
Оба люди благородные и с добрым характером.
— Да, — сказал он, глядя не прямо ей в глаза. — Но на этом, полагаю, сходство кончается.
От всей души я желаю им счастья и радуюсь его предвестиям.
Дома они не столкнулись с трудностями, препятствиями, капризами, проволочками.
Мазгроувы верны себе, добры и великодушны и пекутся только о благополучии дочери.
Это все предвещает счастье; больше, пожалуй, чем…
Он запнулся.
Он словно что-то вдруг вспомнил, и его охватило то же чувство, которое бросило Энн в краску и заставило потупиться.
Прочистив горло, он, однако, продолжал так:
— Признаюсь, в них замечаю я неравенство — и, пожалуй, в чем-то не менее важном, чем характер.
Я считаю Луизу Мазгроув милой, очаровательной девушкой и неглупой к тому же. Но Бенвик есть нечто большее.
Он умен, начитан, и, признаюсь, его к ней любовь меня удивляет.
Ну, будь она следствием благодарности, полюби он Луизу, почтя себя ее избранником, тогда бы дело другое.
Но у меня нет повода это подозревать.
Напротив, он загорелся сам по себе и вдруг. Такой человек, и в его положении!
С сердцем истерзанным, раненым, почти разбитым!
Фанни Харвил была существо необыкновенное, и ее он любил всей душой; от такой преданности и к такой женщине не излечиваются.
Нет, он не мог излечиться.
Но дав себе отчет то ли в том, что друг его излечился, то ли в чем-то еще, он не стал продолжать; Энн же, несмотря на пресекающийся голос, которым произнесены были последние фразы, несмотря на шум в гостиной, почти непрестанное хлопанье двери и жужжанье входящих гостей, различила каждое слово и была поражена, осчастливлена, смущена, дыхание ее участилось, и тысячи мыслей роились в голове ее.
Ей нельзя было самой углубиться в опасный предмет; однако после заминки, испытывая неодолимую потребность говорить и вовсе не желая совсем переменять тему, она лишь чуть от нее отклонилась, спросив:
— Вы, кажется, долго пробыли в Лайме?
— Почти две недели.
Я не мог уехать, пока не удостоверился, что Луизе лучше.
Я слишком был виноват и долго не мог утешиться.
Ведь это все я, все я.
Она бы не упрямилась так, не прояви я слабости.
Окрестности Лайма очень красивы.
Я много бродил и ездил верхом, и чем больше я на них любовался, тем больше они мне нравились.