— Слишком долго я имел удовольствие посещать Кэмден-плейс, — отвечал он, — и умел составить собственное суждение об Энн Эллиот; на мой взгляд, она чересчур скромна, чтобы сознавать хотя бы вполовину свои совершенства, а совершенства ее и вполовину не соответствуют скромности, какая во всякой другой женщине показалась бы уместной.
— Стыдитесь! Какая грубая лесть.
Однако что же у нас там дальше? — И она вновь обратилась к программке.
— Быть может, — сказал мистер Эллиот, понижая голос, — я гораздо дольше знаю ваш характер, чем вы о том подозреваете.
— В самом деле?
Каким же это образом?
Вы могли узнать его лишь после того, как я приехала в Бат, если только при вас не говорили обо мне мои близкие.
— Мне говорили о вас задолго до того, как вы приехали в Бат.
Мне описывали вас лица, близко вас знавшие.
Я давно был о вас наслышан.
Я знал вашу внешность, привычки, склонности, взгляды. Все это было мне описано со всею подробностью.
Мистеру Эллиоту, рассчитывавшему возбудить интерес Энн, не пришлось обмануться в своих расчетах.
Кто не поддастся очарованью подобной загадочности?
Если вас давным-давно, да еще непонятные лица, описывали недавнему вашему знакомцу — это хоть кого раззадорит. И Энн была само любопытство.
Она гадала, она выспрашивала, но тщетно.
Он наслаждался ее вопросами, но отвечать не хотел.
Нет, нет, не теперь, быть может, после когда-нибудь.
Покамест он ей не может открыть своего секрета. Но уж она может ему поверить.
Много лет назад ему так описывали Энн Эллиот, что он проникнулся представлением о ее редких достоинствах и загорелся желанием с ней познакомиться.
Энн подумала, что много лет назад с таким пристрастием мог говорить о ней разве что мистер Уэнтуорт из Монкфорда, брат капитана Уэнтуорта.
Быть может, он был знаком мистеру Эллиоту? Но задать свой вопрос она не решилась.
— Имя Энн Эллиот, — сказал он, — давно занимало меня.
Давно уж волновало оно мое воображение. И если бы я смел, я высказал бы свое сокровенное желание о том, чтобы оно никогда не менялось.
Да, кажется, он произнес именно эти слова; но едва они коснулись ее слуха, внимание ее отвлечено было другими словами, которые произносились у нее за спиною и все прочее разом делали несущественным.
Разговаривали ее отец и леди Дэлримпл.
— Хорош собою, — сказал сэр Уолтер. — Весьма хорош собою.
— Прелестнейший молодой человек! — сказала леди Дэлримпл.
— Такого не часто встретишь в Бате.
Ирландец, я надеюсь?
— Нет, я даже знаю его.
Мы кланяемся. Шапочное знакомство.
Уэнтуорт, капитан Уэнтуорт, морской офицер.
Сестра его замужем за моим съемщиком в Сомерсете, за Крофтом, который снимает у меня Киллинч.
Сэр Уолтер еще не успел произнести этих слов, а взгляд Энн уже устремился в нужном направлении и различил капитана Уэнтуорта, в окружении нескольких господ стоявшего неподалеку.
Когда она его увидела, он, ей показалось, отвел от нее глаза.
Она словно на минутку всего опоздала; и во все время, пока у нее доставало смелости его наблюдать, он на нее и не взглянул; однако представление вновь начиналось, и ей пришлось, якобы устремив свое внимание на оркестр, смотреть прямо перед собою.
Когда же она снова оглянулась, он уже исчез.
Если бы и пожелал, он не мог бы к ней протесниться, ибо она была зажата в кольце родственников. Но ей-то хотелось всего лишь поймать его взгляд.
Речи мистера Эллиота тоже ее огорчили.
У нее не было больше охоты с ним разговаривать.
Ей неприятно было, что он сидит рядом.
Первая часть концерта окончилась.
Энн надеялась на благие перемены. Прилично помолчав, кое-кто решил отправиться на поиски чая.
Энн осталась среди немногих, не пожелавших сдвинуться с места.
Она осталась сидеть, как и леди Рассел; зато она имела удовольствие избавиться от мистера Эллиота; и, каковы бы ни были чувства ее к леди Рассел, она вовсе не намеревалась уклоняться от беседы с капитаном Уэнтуортом, буде ей представится случай.
По лицу леди Рассел она понимала, что та его заприметила.
Но он к ней не подошел.
То и дело Энн казалось, что она его видит, но он не подошел.
Так в напрасных тревогах протек перерыв.
Все воротились, зала вновь наполнилась, на скамьи были вновь предъявлены права, и начинался час блаженства или наказанья, час музыки, и уж заранее приуготовлялись восторги и зевки, дань вкусу истинному или притворному.