Разговор принимал интересный для Энн оборот.
Она кое-что вспомнила, и всю ее охватил трепет; и в тот самый миг, когда глаза ее обратились невольно к отдаленному столику, перо замерло в руке у капитана Уэнтуорта, он поднял голову, прислушался, тотчас обернулся и бросил на нее быстрый, понимающий взгляд.
Обе дамы продолжали беседовать, вновь и вновь утверждая испытанное правило, подкрепляя его всеми известными им примерами дурных последствий, к каким вело нарушение его, но Энн уже ничего не слышала; лишь гул голосов шумел у нее в ушах. Мысли ее путались.
Капитан Харвил, и вовсе не слушавший разговора, теперь встал, отошел к окну, и Энн, в смутном рассеянии следившая за ним взором, вдруг поняла, что он подзывает ее к себе.
Он кивал, словно говоря:
«Подите-ка сюда, я хочу вам кое-что сказать»; и подкреплял приглашение свое такой открытой улыбкой, будто они век целый были знакомы.
Она встала и подошла к нему.
Дамы оказались теперь в дальнем конце комнаты, а столик капитана Уэнтуорта стал теперь ближе к ней, хоть и не совсем близко.
Едва она подошла, лицо капитана Харвила вновь приняло задумчивое, серьезное выражение, более ему свойственное.
— Взгляните, — сказал он, разворачивая сверток, который был у него в руках, и извлекая оттуда миниатюрный портрет. — Узнаете вы, кто это?
— Разумеется, это портрет капитана Бенвика.
— То-то и оно. И вы легко догадаетесь, кому он предназначен.
Однако же (продолжал он с чувством) он был писан не для нее.
Мисс Эллиот, помните ли вы, как брели мы вместе по Лайму и его жалели?
Я тогда думал… — впрочем, пустое.
Мыс Доброй Надежды — вот где был писан портрет.
Там свел он знакомство с юным художником германским и, верный слову, данному бедной моей сестре, позировал ему и вез ей подарок; а теперь мне поручено почтительнейше вручить его другой.
Что за комиссия! Для меня ли?
Но к кому еще мог он прибегнуть?
И я не обману его надежд.
Правда, я без сожалений передаю эту честь другому.
Вот он все исполнит (кивая на капитана Уэнтуорта), он как раз и пишет письмо.
Губы его дрогнули, и он заключил свою речь словами:
— Бедная Фанни. Уж она бы не забыла его так скоро!
— Да, — отвечала Энн тихим, растроганным голосом.
— Да, я вам верю.
— Не в ее то было природе.
Она боготворила его.
— Это не в природе всякой истинно любящей женщины.
Капитан Харвил усмехнулся, как бы говоря:
«Вы столь уверены в женском постоянстве?» Она отвечала на немой вопрос его тоже с улыбкой:
— Да, поверьте, мы не забываем вас так скоро, как вы забываете нас.
Думаю, это судьба наша, а не заслуга.
Тут уж ничего не поделаешь.
Мы живем в домашнем кругу, в тиши уединения, во власти собственных чувств.
Вас же скоро отвлекают волнения большого мира.
Вечно у вас есть дело, цель, занятия всякого рода, жизнь предъявляет вам свои права, вас рассеивают невольно труды и перемены.
— Если вы и правы, и большой мир скоро отвлекает многих мужчин (а мне, пожалуй, и не хочется с вами соглашаться), то как приложить это к Бенвику?
Заключение мира оставило Бенвика на берегу, и с самой той поры он жил с нами, в узком домашнем кругу.
— Верно, — сказала Энн. — Ваша правда. Я и позабыла. Но что же остается нам сказать теперь, капитан Харвил?
Если причины не в обстоятельствах внешних, значит, они внутри, значит, таково уж мужское сердце.
— Нет, нет. Вовсе не таково мужское сердце.
Ни за что я не соглашусь, что мужскому сердцу, более чем женскому, свойственно забывать тех, кого любит оно, кого оно любило.
Я подозреваю обратное.
Я верю в соответствие чувств наших и телесной оболочки. И как сильней наши тела, так сильней и наши чувства; более стойко претерпевают они и волнения страсти, и бури рока.
— Быть может, чувства ваши и сильней, — отвечала Энн. — Но, подчиняясь тому же духу сопоставлений, я позволю себе утверждать, что наши чувства зато нежней.
Мужчина крепче женщины, да, но век его недолог; что и подкрепляет вполне мой взгляд на мужскую любовь.
Иначе было бы и несправедливо.
И без того довольно выпадает вам невзгод, опасностей, лишений.
Вы проводите дни свои в бореньях и трудах.