Энн не знала, что и подумать.
Капитан Харвил простился с нею самым нежным образом («Всего вам доброго. Храни вас Господь!»), а капитан Уэнтуорт не подарил ее ни словом, ни взглядом!
Он вышел из комнаты, даже не взглянув на нее!
Но не успела она подойти к столу, за которым только что он писал, как послышались приближающиеся шаги; дверь отворилась; то был он.
Он просит прощения, но он позабыл перчатки, и, перейдя через всю комнату к письменному столу и стоя спиною к миссис Мазгроув, он вынул из-под разбросанных бумаг письмо, положил его перед Энн, устремив на нее заклинающий взор, схватил перчатки и сразу исчез, так что миссис Мазгроув даже почти не заметила его появления. Все свершилось в один миг!
Не станем и пытаться описать тот переворот, который произвел сей миг в сердце Энн.
Письмо, не очень внятно адресованное
«Мисс Э.
Э.», и было, без сомнения, то самое письмо, которое складывал он с такой поспешностью.
Он писал не только к капитану Бенвику, он писал и к ней!
От этого письма зависело все счастье жизни ее, вся ее будущность.
Все могла она вытерпеть сейчас, все могла снесть, кроме неизвестности.
У миссис Мазгроув сыскались какие-то дела, и, надеясь на их прикрытие, Энн опустилась на тот самый стул, где только что сидел он, и принялась безотлагательно пожирать глазами следующие строки:
«Я не могу долее слушать Вас в молчании.
Я должен Вам отвечать доступными мне средствами.
Вы надрываете мне душу.
Я раздираем между отчаянием и надеждою.
Не говорите же, что я опоздал, что драгоценнейшие чувства Ваши навсегда для меня утрачены.
Я предлагаю Вам себя, и сердце мое полно Вами даже более, чем тогда, когда Вы едва не разбили его восемь с половиной лет тому назад.
Не говорите, что мужчина забывает скорее, что любовь его скорее вянет и гибнет.
Я никого, кроме Вас, не любил.
Да, я мог быть несправедлив, нетерпелив и обидчив, но никогда я не был неверен.
Лишь ради Вас одной приехал я в Бат.
Я думаю только о Вас.
Неужто Вы не заметили?
Неужто не угадали моих мечтаний?
Я и девяти дней не ждал бы, умей я читать в вашем сердце, как Вы, полагаю, умели читать в моем.
Мне трудно писать.
Всякий миг я слышу слова Ваши, которые переполняют, одолевают меня.
Вот Вы понижаете голос, но я слышу нотки его и тогда, когда они недоступны для любого другого слуха.
Слишком добрая! Слишком прекрасная!
Вы справедливы к нам.
Вы верите, что мужское сердце способно на верную любовь.
Верьте же неизменности ее в сердце навеки преданного Вам Ф.
У.
Я принужден уйти, не зная судьбы моей; но я ворочусь и последую за вами, едва найду возможность.
Одно слово Ваше, один взгляд — и я войду в дом отца вашего нынче же — или никогда».
После такого письма — кто бы сразу опомнился?
Полчаса тихих размышлений могли бы ее успокоить; те же десять минут, которые удалось ей побыть наедине со своими мыслями, не принесли успокоения.
Покамест каждая минута несла новые тревоги.
Счастье ее переполняло.
И не успела она хоть немного прийти в себя, явились Чарлз, Мэри и Генриетта.
Напрасно боролась она с собой, стараясь себя не выдать; скоро ей пришлось сдаться.
Не понимая ни слова из того, что ей говорили, она принуждена была сослаться на нездоровье.
Тогда они разглядели, какой больной у нее вид, и приступили к ней с сочувствием и заботой.
А уж это было несносно.
Догадайся они уйти и оставить ее одну, лучшего бы ей не нужно лекарства; но они обступили ее, не отступали, и в смятении она объявила, что должна идти домой.
— Господи, милая моя, — вскричала миссис Мазгроув. — Ступайте же, идите скорее и хорошенько отдохните до вечера.
Жаль, Сары нет, она бы вас живо вылечила, а сама-то я лечить не умею.
Чарлз, вызови- ка ты портшез.