Ей нельзя идти пешком!
Какой портшез!
Хуже ничего и придумать нельзя было.
Отказаться от возможности поговорить с капитаном Уэнтуортом, тихо бредя по городу (а она очень подозревала, что встретила бы его) — нет, это было немыслимо.
Портшез был решительно отринут, и миссис Мазгроув, которая могла думать о болезни лишь одного-единственного свойства, тщательно удостоверясь, что Энн не упала и не ушиблась, что нет, в последние дни ей не случалось поскользнуться, упасть, ушибить голову, да, она совершенно убеждена, что не падала, — отпустила ее наконец с легким сердцем, в надежде увидеть вечером совершенно оправившейся.
Переборов смущение, Энн на всякий случай сказала:
— Я боюсь, сударыня, что мы плохо условились.
Не будете ли вы добры напомнить остальным, что мы ждем вас всех у себя сегодня вечером.
Как бы не вышло ошибки. Вы уж убедите капитана Харвила и капитана Уэнтуорта, что мы надеемся видеть их обоих.
— Ах, милая моя, мы очень хорошо условились, вот вам моя порука.
У капитана Харвила и в мыслях ничего другого нет.
— Вы полагаете?
Но я неспокойна; а я бы так огорчилась.
Вы обещаете мне об этом упомянуть, когда увидите их?
Вы ведь их еще до обеда увидите.
Обещайте же мне.
— Да скажу я им все, скажу, коли вы просите.
Чарлз, если встретишь где капитана Харвила, не забудь исполнить поручение мисс Энн.
Но право же, моя милая, вам не к чему тревожиться, капитан Харвил считает, что он дал слово, уверяю вас. И капитан Уэнтуорт тоже, я убеждена.
Больше делать было нечего; но сердцу Энн чудились недоразумения, которые вдруг могли омрачить ее радость.
Впрочем, и всякое недоразумение ведь должно было тотчас рассеяться.
Если он и не явится на Кэмден-плейс, она может подать ему явственный знак через капитана Харвила.
Тут, однако, случилось еще одно досадное обстоятельство.
Сердобольный Чарлз, искренне озабоченный ее недугом, вознамерился сопровождать ее до дому, и никакими силами нельзя было его отговорить.
Это было на редкость некстати.
Но Энн не умела долго оставаться неблагодарной; он пожертвовал ради нее свиданием с оружейных дел мастером, и она отправилась вместе с ним, не выказывая никаких иных чувств, кроме признательности.
Они шли по Юнион-стрит, когда быстрые шаги сзади, такие знакомые шаги, дали ей возможность подготовиться к встрече с капитаном Уэнтуортом.
Он догнал их, но, словно в нерешительности, подойти ли ему или пройти мимо, ни слова не сказал и лишь посмотрел на нее.
Энн успела овладеть собой настолько, что отважно и отнюдь не сурово встретила его взгляд.
И щеки, только что бледные, вспыхнули румянцем, и движения из неуверенных стали решительными.
Он пошел с нею рядом.
Вдруг Чарлз сказал, пораженный внезапной идеей:
— Капитан Уэнтуорт, а вы куда направляетесь?
До Гей-стрит или дальше?
— Я сам не знаю, — в недоумении отвечал капитан Уэнтуорт.
— Вы до Бельмонта не дойдете?
Вы не будете близко от Кэмден-плейс?
Потому что, если так, я без зазрения совести оставил бы Энн на ваше попечение.
Она нынче переутомилась и не может идти одна, а мне бы надо к этому малому на Маркет-плейс.
Он обещался мне показать одно отменное ружьецо, которое он как раз отсылает; сказал, не станет его паковать до самой последней минутки, чтоб я, стало быть, на него поглядел; а если я сейчас не поверну, мне не поспеть.
Судя по описанию, очень похоже на ту двустволку, из которой вы, сами помните, как-то стреляли в Уинтропе.
Могли ли тут быть возражения?
Лишь самая живая готовность, самое любезное согласие могли быть явлены взору наблюдателя; и удерживались улыбки, и тайком ликовали сердца.
В один миг Чарлз оказался в самом начале Юнион-стрит, а парочка наша проследовала далее; и после немногих вступительных слов они отправились в сторону более тихой и пустынной аллеи, дабы ничем не нарушаемой беседой сделать сей час поистине благословенным и достойным тех счастливейших воспоминаний, которых надлежало ему стать неиссякаемым источником.
Там вновь обменялись они завереньями и обещаньями, какие некогда уже, казалось, решили их участь, но сменились долгими, долгими годами разлуки и отчуждения.
Там вновь воротились они в прошедшее, еще более счастливые, быть может, обновленным своим союзом; чувства их сделались нежнее, испытанней, они лучше узнали душу, верность, любовь друг друга.
И там, неспешно бредя вверх по пологому склону, никого не видя кругом, ни важных мужей государственных, ни суетливых хозяек, кокетливых барышень, нянек с детьми, они обменивались признаньями и воспоминаньями, более же всего о том, что прямо предшествовало сей прогулке и было, уж разумеется, самым важным и занимательным.
Перебирались самомалейшие подробности событий минувшей недели; о вчерашнем и нынешнем дне было говорено без конца.
Энн не обманывалась на его счет.
Ревность к мистеру Эллиоту была тяжким грузом, вечным сомнением, пыткой.