Она начала его терзать в тот самый час, когда он встретил Энн в Бате; после недолгой передышки она сгубила ему радость концерта; она же отзывалась во всем, что говорил он и о чем он умалчивал в последние двадцать четыре часа.
Незаметно начала она уступать место надежде, какую ободряли в нем иные взоры Энн, слова и поступки; и наконец была вовсе побеждена теми суждениями, какие достигли его слуха во время беседы Энн с капитаном Харвилом; под их-то неодолимым воздействием и схватил он лист бумаги, дабы излить свои чувства.
Он готов был повторить каждое написанное там слово.
Он никого, кроме нее, не любил.
Он никогда и не надеялся заменить ее другою.
Он не встречал женщины, ей равной.
Да, в этом он принужден был признаться: он был верен ей невольно, нет, против воли; он хотел забыть ее, он верил, что ее забыл.
Он казался себе равнодушным, а он бесился; он знать не желал ее необыкновенных качеств, ибо жестоко от них пострадал.
Образ ее неизгладимо запечатлелся в душе его, как само совершенство, чистейший образец стойкости и нежности; но он принужден был признаться, что лишь в Апперкроссе узнал он ей настоящую цену, что лишь в Лайме начал он понимать самого себя.
В Лайме получил он не один важный урок.
Восхищение мистера Эллиота его подстрекнуло, а сцены на набережной и в доме у Харвилов показали ему, как высоко стоит она надо всеми.
Старания его полюбить Луизу Мазгроув (старания уязвленной гордости) и ранее, уверял он, были безнадежны; никогда не задевала Луиза, да и не могла она задеть его сердце; но лишь в тот печальный день, и потом, когда у него явился досуг для размышлений, понял он все превосходство души, до которой так далеко было Луизиной, и неоспоримую власть ее над собственной его душою.
Тогда-то сумел он отличить постоянство убеждений от своенравной ветрености, сумасбродное упрямство от решимости строгого ума.
Тогда-то понял он все недосягаемое величие женщины, для него утраченной; и начал проклинать гордость и безумство напрасных обид, удержавших его от стараний вновь ее завоевать, когда случай свел их снова.
Он был наказан жестоко.
Едва оправился он от ужаса и угрызений совести через несколько дней после несчастья, едва почувствовав себя живым, он почувствовал себя живым, но не свободным.
— Я понял, — сказал он, — что Харвил почитает меня связанным.
Ни у Харвила, ни у жены его не было сомнений в нашей обоюдной склонности.
Я был обескуражен, был растерян.
Разумеется, я мог тотчас развеять их заблуждение, но вдруг мне представилось, что и прочие — семья ее, она сама — глядят на меня теми же глазами, и уж я не мог располагать собою.
Я принадлежал ей по чести, ежели ей угодно было избрать меня.
Я поступал неосторожно.
Я был беспечен.
Я не видел опасных последствий наших слишком коротких отношений. Глупые мои потуги влюбиться то в одну из барышень, то в другую грозили пересудами и толками, если еще не худшими бедами, а я об этом не догадывался.
Я был кругом виноват и должен был поделом расплачиваться.
Словом, он слишком поздно понял, что он запутался; и с очевидностью удостоверясь, что Луиза ему не нужна, он обязан был считать себя с нею связанным, если чувства ее к нему были таковы, как полагали Харвилы.
А потому он и решил покинуть Лайм и ждать вдали полного ее выздоровления.
Желая по возможности дать роздых ей и самому себе, он отправился к своему брату, намереваясь затем вернуться в Киллинч и действовать так, как обстоятельства того потребуют.
— Шесть недель провел я с Эдвардом, — сказал он, — и радовался его счастью.
Иной радости было мне не дано.
Я ее и не заслужил.
Он расспрашивал о вас с пристрастием; расспрашивал, переменились ли вы, не подозревая, что в моих глазах вы никогда не можете перемениться.
Энн улыбнулась и промолчала.
Можно ли корить кого за промах столь милый?
Приятно женщине в двадцать восемь лет узнать, что она не утратила очарованья первой юности; но Энн стократ было приятней сравнивать сие суждение с прежними его речами и видеть в нем следствие, но не причину воротившейся любви.
Он отсиживался в Шропшире, кляня свою слепую гордость, свои нелепые расчеты, как вдруг нежданное благословенное известие о помолвке Луизы с Бенвиком его развязало.
— Тут кончалось для меня худшее, — сказал он. — Отныне я мог добиваться счастья; я мог предпринимать к нему шаги.
Слишком долго мучился я бездействием и дурными предчувствиями.
В первые же пять минут я себе сказал: «В среду я буду в Бате». И я был в Бате в среду.
Разве не вправе я был приехать? Разве непозволительны были мои мечты?
Вы не вышли замуж.
Вы могли сохранить прежние чувства, как я их сохранил. Еще одно обстоятельство меня ободрило.
Я не сомневался, что вы окружены искателями, но и с уверенностью знал, что вы отвергли одного из них, более достойного, чем я; и невольно задавался я вопросом: «Не из-за меня ли?»
Можно было много рассуждать о первой встрече их на Мильсом-стрит, еще более можно было рассуждать о концерте.
Тот вечер, кажется, весь состоял из незабвенных минут.
На той минуте, когда она вошла в Осьмиугольную гостиную и к нему обратилась, той минуте, когда появился мистер Эллиот и ее отторгнул, на последовавших затем минутах отчаяния и надежды он с особенной пылкостью остановился.
— Видеть вас, — воскликнул он, — среди тех, кто, уж разумеется, не желает мне успеха, видеть, как ваш кузен разговаривает с вами и улыбается, чувствовать все преимущества этого брака!
Знать, что только о том и помышляют все, кто умеет на вас повлиять!
И допуская даже, что вы к нему равнодушны, сознавать, какой заручился он сильной поддержкой.
Не довольно ли было всего этого, чтобы я выставил себя глупец глупцом?