Мог ли мой взгляд не выражать моих мучений?
А глядя на ту, что сидела с вами рядом, помня прошедшее, зная воздействие ее на вас, не умея забыть, как повлияли на вас уже однажды доводы рассудка — на что я мог и надеяться?
— Вы могли понять разницу, — отвечала Энн.
— Вы могли иметь ко мне более доверия; теперь иные обстоятельства, и я сама иная.
Пусть мне тогда и не следовало уступать доводам рассудка, вспомните, однако, что убеждали меня в пользу благоразумия и против превратностей неверной участи.
Я уступила, казалось мне тогда, чувству долга, но о каком же долге говорить теперь?
Выйти замуж за человека, мне безразличного, значило бы непростительно пренебречь чувством долга ради участи самой темной.
— Мне бы следовало об этом догадаться, — отвечал он. — Но я не мог.
Я не умел вывести должных следствий из недавних наблюдений моих о вашей природе.
Я не умел призвать их себе на помощь; их заслонили, их затмили былые чувства, много лет меня томившие.
Я думал о вас как о женщине, которая отринула и предала меня, на которую я менее всех имел влияния.
Я видел вас в обществе особы, руководившей вас в тот страшный год.
Я не имел оснований полагать, что власть ее над вами уменьшилась.
И я не мог так вдруг себя преодолеть.
— А мне казалось, — отвечала Энн, — что обращение мое с вами могло бы вас избавить от сомнений.
— Нет, нет! Непринужденное обращение ваше могло быть всего лишь следствием помолвки вашей с другим.
В таком убеждении я вас и покинул; и однако ж, решился снова искать с вами встречи.
Утром надежда вернулась ко мне, и потому я позволил себе еще задержаться в Бате.
И вот Энн снова была дома, и куда счастливее, чем подозревали ее домашние.
Все утренние страхи, все тревоги рассеялись после этого разговора, и она ступила в дом, полная такого непереносимого счастья, какое даже приходилось ей умерять минутными опасениями, что оно не может продолжаться.
Ей непременно надо было побыть одной, чтобы немного успокоиться, и она пошла в свою комнату и там в тихих благодарных мыслях почерпала стойкость и бесстрашие.
Настал вечер, в гостиных зажглись огни, съезжались гости.
То был обычный светский раут, сборище тех, кто никогда прежде не встречался, тех, кто встречался слишком часто, пустая суета, круг, слишком широкий для беседы дружеской и слишком узкий для многообразия суждений; но, по мненью Энн, никогда еще ни один вечер не пролетал так скоро.
Сияющая, прехорошенькая от счастья, вызывая общее восхищение и ничуть его не сознавая, она для каждого находила добрые и милые чувства.
Был тут мистер Эллиот, она избегала, но она жалела его.
Были Уоллисы, она забавлялась, зная их мысли, леди Дэлримпл и мисс Картерет — скоро им предстояло сделаться всего лишь безвредными кузинами.
Она не замечала миссис Клэй, и обращение отца и сестрицы с гостями ничуть ее не задевало.
С Мазгроувами она болтала просто и весело, с капитаном Харвилом задушевно, как с братом; с леди Рассел пыталась завести разговор, которому мешала восхитительная тайна; к адмиралу и миссис Крофт испытывала нежное расположение и особенный интерес, который та же тайна побуждала ее скрывать; и то и дело встречалась она на минутку с капитаном Уэнтуортом, и все время надеялась встретиться снова, и все время сознавала, что он близко.
В который раз случайно оказавшись рядом с ним и поглощенная, по-видимому, как и он, созерцанием очаровательных тепличных растений, она ему сказала:
— Я думала о прошедшем и старалась судить беспристрастно о том, верно или нет поступила я сама; и мне кажется, я поступила верно, послушавшись дружеских увещаний той, кого вы непременно еще полюбите.
Она заменила мне мать.
Поймите меня правильно.
Я вовсе не утверждаю, будто, давая свой совет, она не ошибалась.
Быть может, то был случай, когда советовать и вовсе невозможно. Сама я в подобных обстоятельствах такого совета не дала бы.
И все же я была права, послушавшись ее, и поступи я иначе, не порви я помолвки, я страдала бы даже еще более, ибо совесть моя была бы неспокойна.
Сейчас (если только такое согласно с природой человеческой) мне не в чем себя упрекнуть; и если я не ошибаюсь, строгое чувство долга — в женщине вовсе не худшее свойство.
Он взглянул на нее, взглянул на леди Рассел и, снова взглянув на нее, отвечал, словно по зрелом размышлении:
— Покамест нет, но для нее есть еще надежда на мое прощение.
Я надеюсь, мы с нею полюбим друг друга.
Но я тоже думал о прошедшем, и невольно мне представился вопрос, не был ли кое-кто еще злейшим врагом моим, даже чем эта дама?
И это я сам.
Скажите, если б, воротясь тогда, в осьмом году в Англию с несколькими тысячами фунтов и получив «Лаконию», если б я писал к вам тогда, ответили б вы на мое письмо?
Согласились бы вы возобновить нашу помолвку?
— Согласилась бы я? — таков был весь ответ; но голос выразил остальное.
— Боже милостивый! — воскликнул он. — Вы б согласились!
Разве я о том не думал, не мечтал, как о венце всех моих успехов! Но я чересчур был горд, и гордость мне мешала.
Я не понимал вас тогда.
Я не желал понять вас, я гнал от себя мысли о вас.
Кого же мне винить, как не себя!
Могло не быть шести напрасных горьких лет разлуки.