Они услышали, как он сбежал по деревянным ступенькам и распахнул дверь.
Пение мгновенно смолкло, но граммофон все еще продолжал завывать пошлый мотивчик.
Они услышали голос Дэвидсона и затем звук падения какого-то тяжелого предмета.
Музыка оборвалась.
Очевидно, он сбросил граммофон на пол.
Затем они опять услышали голос Дэвидсона - слов они разобрать не могли, - затем голос мисс Томпсон, громкий и визгливый, затем нестройный шум, словно несколько человек кричали разом во всю глотку.
Миссис Дэвидсон судорожно вздохнула и еще крепче стиснула руки.
Доктор Макфейл растерянно поглядывал то на нее, то на жену.
Ему не хотелось идти вниз, но он опасался, что они ждут от него именно этого.
Затем послышалась какая-то возня.
Шум стал теперь более отчетливым.
Возможно, Дэвидсона тащили из комнаты.
Хлопнула дверь.
Наступила тишина, и они услышали, что Дэвидсон поднимался по лестнице.
Он прошел к себе.
- Пожалуй, я пойду к нему, - сказала миссис Дэвидсон.
Она встала и вышла из комнаты.
- Если я вам понадоблюсь, кликните меня, - сказала миссис Макфейл и, когда жена миссионера закрыла за собой дверь, прибавила: - Надеюсь, с ним ничего не случилось.
- И что он суется не в свое дело? - сказал доктор Макфейл.
Они просидели несколько минут в молчании, и вдруг оба вздрогнули: внизу снова вызывающе завопил граммофон и хриплые голоса принялись с издевкой выкрикивать непристойную песню.
На следующее утро миссис Дэвидсон была бледна.
Она жаловалась на головную боль и выглядела постаревшей.
Она сказала миссис Макфейл, что миссионер всю ночь не сомкнул глаз и был страшно возбужден, а в пять часов встал и ушел из дому.
Во время вчерашнего столкновения его облили пивом, и вся его одежда была в пятнах и дурно пахла.
Но когда миссис Дэвидсон заговорила о мисс Томпсон, в ее глазах вспыхнул мрачный огонь.
- Она горько пожалеет о том дне, когда насмеялась над мистером Дэвидсоном, - сказала она.
- У мистера Дэвидсона чудесное сердце, и не было человека, который, придя к нему в час нужды, ушел бы не утешенным, но он беспощаден к греху, и его праведный гнев бывает ужасен.
- А что он сделает? - спросила миссис Макфейл.
- Не знаю, но ни за какие сокровища мира не захотела бы я очутиться на месте этой твари.
Миссис Макфейл поежилась.
В торжествующей уверенности маленькой миссис Дэвидсон было что-то пугающее.
Они собирались в это утро совершить прогулку и вместе спустились по лестнице.
Дверь в нижнюю комнату была открыта, и они увидели мисс Томпсон в замызганном халате - она что-то разогревала на жаровне.
- Доброе утро! - окликнула она их.
- Как мистер Дэвидсон? Ему полегчало?
Они прошли мимо молча, подняв головы, словно не замечая ее.
Но когда она насмешливо захохотала, обе покраснели.
Миссис Дэвидсон, не выдержав, обернулась.
- Не смейте заговаривать со мной, - взвизгнула она.
- Если вы посмеете меня оскорбить, вас вышвырнут отсюда.
- Я ведь не приглашала мистера Дэвидсона навестить меня, как по-вашему?
- Не отвечайте ей, - поспешно прошептала миссис Макфейл.
Они заговорили только тогда, когда она уже не могла их услышать.
- Бесстыжая дрянь! - вырвалось у миссис Дэвидсон.
Она задыхалась от ярости.
Возвращаясь с прогулки, они встретили мисс Томпсон, которая направлялась к набережной.
Она была в своем обычном одеянии.
Огромная белая шляпа с безвкусными яркими цветами была оскорбительна.
Проходя мимо, мисс Томпсон весело окликнула их, и два американских матроса, стоявшие неподалеку, широко ухмыльнулись, когда дамы ответили ей ледяным взглядом.
Едва они добрались до дому, как снова пошел дождь.