- Надо полагать, ее наряд порядком пострадает, - сказала миссис Дэвидсон со жгучим сарказмом.
Дэвидсон пришел, когда они уже доедали обед.
Он промок насквозь, но не захотел переодеваться.
Он сидел в угрюмом молчании, почти не прикоснувшись к еде, и не отрываясь следил за косыми струями дождя.
Когда миссис Дэвидсон рассказала ему о двух встречах с мисс Томпсон, он ничего не ответил.
Только по еще более помрачневшему лицу можно было догадаться, что он ее слышал.
- Как вы думаете, не следует ли потребовать, чтобы мистер Хорн выселил ее? - спросила миссис Дэвидсон.
- Нельзя же допускать, чтобы она над нами издевалась.
- Но ведь ей больше некуда идти, - сказал доктор.
- Она может поселиться у какого-нибудь туземца.
- В такую погоду туземная хижина - вряд ли удобное жилье.
- Я много лет жил в туземной хижине, - сказал миссионер.
Когда темнокожая девочка принесла жареные бананы - их ежедневный десерт, - мистер Дэвидсон обратился к ней:
- Узнайте у мисс Томпсон, когда я могу к ней зайти.
Девочка робко кивнула и вышла.
- Зачем тебе нужно заходить к ней, Альфред? - спросила его жена.
- Это мой долг.
Я ничего не хочу предпринимать, пока не дам ей возможность исправиться.
- Ты ее не знаешь.
Она тебя оскорбит.
- Пусть оскорбляет.
Пусть плюет на меня.
У нее есть бессмертная душа, и я должен сделать все, что в моих силах, чтобы спасти ее.
В ушах миссис Дэвидсон все еще звучал насмешливый хохот проститутки.
- Она пала слишком низко.
- Слишком низко для милосердия божьего?
- Его глаза неожиданно засияли, а голос стал мягким и нежным.
- О нет.
Пусть грешник погряз в грехе более черном, чем сама пучина ада, но любовь господа нашего Иисуса все же достигнет до него.
Девочка вернулась с ответом.
- Мисс Томпсон приказала кланяться, и, если только преподобный Дэвидсон придет не в рабочие часы, она будет рада видеть его в любое время.
Эти слова были встречены гробовым молчанием, а доктор поспешил подавить улыбку.
Он знал, что его жене не понравится, если он сочтет наглость мисс Томпсон забавной.
До конца обеда все молчали.
Потом дамы встали и взяли свое вязанье (миссис Макфейл трудилась над очередным шарфом - с начала войны она связала их бесчисленное множество), а доктор закурил трубку.
Но Дэвидсон не двинулся с места и только рассеянно глядел на стол.
Через некоторое время он поднялся и, не говоря ни слова, вышел из комнаты.
Они услышали его шаги на лестнице и вызывающее "войдите", которым мисс Томпсон ответила на его стук.
Он оставался у нее около часа.
А доктор Макфейл смотрел в окно.
Этот дождь начинал действовать ему на нервы.
Он не был похож на английский дождик, который мягко шелестит по траве: он был беспощаден и страшен, в нем чувствовалась злоба первобытных сил природы.
Он не лил, он рушился.
Казалось, хляби небесные разверзлись; он стучал по железной крыше с упорной настойчивостью, которая сводила с ума.
В нем была затаенная ярость.
Временами казалось, что еще немного - и вы начнете кричать; а потом вдруг наступала страшная слабость - словно все кости размягчались, - и вас охватывала безнадежная тоска.
Когда миссионер снова вошел в гостиную, Макфейл повернул к нему голову и обе женщины подняли глаза от рукоделия.
- Я сделал все, что мог.
Я призывал ее раскаяться.
Она закоснела во зле.