Он был не только миссионером, но и врачом, и его помощь в любое время могла потребоваться на одном из островов группы.
В сезон дождей даже вельбот - ненадежное средство передвижения по бушующим валам Тихого океана, а за ним часто присылали просто пирогу, и тогда опасность бывала очень велика.
Если его звали к больному или раненому, он никогда не колебался.
Десятки раз ему приходилось всю ночь напролет вычерпывать воду, чтобы избежать гибели, и порою миссис Дэвидсон уже теряла надежду вновь его увидеть.
- Иногда я просто умоляю его не ездить, - сказала она, - или хотя бы подождать, пока море немного утихнет, но он ничего не слушает.
Он упрям, и, если уж примет решение, его ничто не может остановить.
- Как мог бы я учить туземцев уповать на господа, если бы сам страшился уповать на него? - вскричал Дэвидсон.
- Но я не страшусь, не страшусь.
Присылая за мной в час беды, они знают, что я приеду, если это в человеческих силах.
И неужели вы думаете, что господь оставит меня, когда я творю волю его?
Ветер дует по его велению, и бурные волны вздымаются по его слову.
Доктор Макфейл был робким человеком.
Он так и не сумел привыкнуть к визгу шрапнели над окопами, и, когда он оперировал раненых на передовых позициях, по его лбу, затуманивая очки, катился пот - так напряженно он заставлял слушаться свои дрожащие руки.
Он поглядел на миссионера с легким трепетом.
- Я был бы рад, если бы мог сказать, что никогда не боялся.
- Я был бы рад, если бы вы могли сказать, что верите в бога, - возразил Дэвидсон.
Почему-то в этот вечер мысли миссионера то и дело возвращались к первым дням их пребывания на островах.
- Порой мы с миссис Дэвидсон смотрели друг на друга, а по нашим щекам текли слезы.
Мы работали без устали дни и ночи напролет, но труд наш, казалось, не приносил никаких плодов.
Я не знаю, что бы я делал без нее.
Когда у меня опускались руки, когда я готов был отчаяться, она ободряла меня и поддерживала во мне мужество.
Миссис Дэвидсон потупила глаза на вязанье, и ее худые щеки слегка порозовели.
Она не могла говорить от избытка чувств.
- Нам не от кого было ждать помощи.
Мы были одни среди тьмы, и тысячи миль отделяли нас от людей, близких нам по духу.
Когда уныние и усталость овладевали мной, она откладывала свою работу, брала Библию и читала мне, и мир нисходил в мою душу, как сон на глаза младенца, а закрыв наконец священную книгу, она говорила: "Мы спасем их вопреки им самим". И я чувствовал, что господь снова со мной, и отвечал: "Да, с божьей помощью я спасу их.
Я должен их спасти".
Он подошел к столу и стал перед ним, словно перед аналоем.
- Видите ли, безнравственность была для них так привычна, что невозможно было объяснить им, как дурно они поступают.
Нам приходилось учить их, что поступки, которые они считали естественными, - грех.
Нам приходилось учить их, что не только прелюбодеяние, ложь и воровство - грех, но что грешно обнажать свое тело, плясать, не посещать церкви.
Я научил их, что девушке грешно показывать грудь, а мужчине грешно ходить без штанов.
- Как вам это удалось? - с некоторым удивлением спросил доктор Макфейл.
- Я учредил штрафы.
Ведь само собой разумеется, что единственный способ заставить человека понять греховность какого-то поступка - наказывать его за этот поступок.
Я штрафовал их, если они не приходили в церковь, и я штрафовал их, если они плясали.
Я штрафовал их, если их одежда была неприлична.
Я установил тариф, и за каждый грех приходилось платить деньгами или работой.
И в конце концов я заставил их понять.
- И они ни разу не отказались платить?
- А как бы они это сделали? - спросил миссионер.
- Надо быть большим храбрецом, чтобы осмелиться противоречить мистеру Дэвидсону, - сказала его жена, поджимая губы.
Доктор Макфейл тревожно поглядел на Дэвидсона.
То, что он услышал, глубоко возмутило его, но он не решался высказать свое неодобрение вслух.
- Не забывайте, что в качестве последней меры я мог исключить их из церковной общины.
- А они принимали это близко к сердцу?
Дэвидсон слегка улыбнулся и потер руки.
- Они не могли продавать копру.
И не имели доли в общем улове.
В конечном счете это означало голодную смерть.