Горе захлестнуло несчастного.
Мне казалось, что все доселе тайно переживаемое страдание вырвалось наружу.
В порыве отчаяния он всплеснул руками.
Он вскочил и сел опять, слезы текли по его лицу.
Я почувствовала к нему бесконечную жалость и, ни о чем не думая, обняла его.
Всхлипывая, он положил голову мне на плечо и плакал, сотрясаясь от переживаний, как маленький изможденный ребенок.
В каждой женщине, вероятно, живет материнское чувство, которое позволяет духу возвыситься над мелочами. Я чувствовала голову этого большого горюющего человека на своем плече, гладила его волосы, будто это была голова моего собственного ребенка.
Наверное, странно, но я о том не думала.
Постепенно его рыдания прекратились, он встал с извинениями, не скрывая своих чувств.
Он сказал, что за последние дни и ночи – томительные дни и бессонные ночи – ему не с кем было даже поговорить так, как говорят с людьми в беде.
Не было рядом женщины, чье сочувствие придало бы ему силы, с которой он мог бы говорить свободно.
– Теперь я знаю, как я страдал, – сказал он, вытирая глаза. – Но я еще не могу постичь, чем было для меня ваше сострадание.
Со временем я пойму это лучше, и поверьте, хоть я и сейчас полон благодарности, она будет еще больше, когда я лучше пойму, что произошло.
Позвольте мне быть вам братом на всю жизнь – ради нашей дорогой Люси.
– Ради нашей дорогой Люси, – произнесла я, и мы пожали друг другу руки.
– И ради вас самой, – добавил он. – Ибо если уважение и благодарность мужчины чего-то стоят, вы их действительно заслуживаете.
Если вдруг в будущем вам понадобятся помощь и поддержка мужчины, поверьте, вам не придется долго ждать.
Дай вам Бог, однако, чтобы никогда не настал в вашей жизни черный день. Но если что-то случится, обещайте дать мне знать немедленно.
Он был так серьезен, а его печаль столь искренней, что я сказала:
– Обещаю.
Проходя по коридору, я увидела м-ра Морриса, смотревшего в окно.
Он обернулся, услышав мои шаги.
– Как Артур? – спросил он.
Потом, заметив мои покрасневшие глаза, он продолжал: – А, вижу, вы его утешали!
Бедный малый, ему это необходимо.
Никто, кроме женщины, не может помочь мужчине, когда у него сердечное горе; а его некому было утешить.
Он переносил свое собственное горе так мужественно, что мое сердце истекало за него кровью.
Я видела рукопись в его руках и знала, что, прочитав ее, он поймет, как много я знала, так что сказала ему:
– Я бы хотела иметь возможность утешить всех, чьи сердца страдают.
Разрешите мне быть и вашим другом и приходите ко мне за утешением, когда вам будет нужно.
Вы узнаете потом, почему я так говорю.
Он увидел, что я говорю серьезно, и, подойдя ко мне, взял мою руку и поднес ее к своим губам.
Это показалось мне жалким утешением для такой мужественной и бескорыстной души; инстинктивно я наклонилась и поцеловала его.
Слезы подступили к его глазам, но заговорил он совершенно спокойным голосом:
– Маленькая девочка, вы никогда не раскаетесь в этой искренней доброте!
Затем он прошел в кабинет к своему товарищу.
«Маленькая девочка» – это те самые слова, с которыми он обращался к Люси, – ей он доказал свою дружбу!
Глава XVIII
Дневник д-ра Сьюарда
30 сентября. Я вернулся домой в пять часов и узнал, что Годалминг и Моррис не только приехали, но уже успели проштудировать копии различных дневников и писем, составленных и написанных Харкером и его женой.
Харкер еще не вернулся из своей экспедиции.
Миссис Харкер дала нам по чашке чаю, и я откровенно признаюсь, что первый раз с тех пор, как я живу в этом старом здании, оно напоминает то, что называют домом.
Когда мы кончили чаепитие, миссис Харкер обратилась ко мне:
– Д-р Сьюард, могу ли я попросить вас об одолжении?
Я хочу видеть вашего пациента м-ра Ренфилда.
Позвольте мне повидаться с ним.
Написанное о нем в вашем дневнике меня страшно интересует!
Не было никакого основания для отказа, поэтому я взял ее с собой.
Когда я вошел в комнату Ренфилда, то сказал ему, что его хочет видеть одна дама, на что он ответил необыкновенно просто:
– Зачем?