– Идемте, друзья мои, у нас есть дела.
Спокойной ночи, Ренфилд.
Но когда я приблизился к двери, с пациентом произошла новая перемена.
Он так быстро подошел ко мне, что у меня моментально зародилось подозрение, не собирается ли он вторично попытаться напасть на меня.
Опасения мои, однако, были неосновательны, так как он умоляюще протянул ко мне руки и теперь жестами выражал ту же просьбу об освобождении.
Хотя он заметил, что эти движения вредили ему в наших глазах, так как они наводили на мысль о новом припадке, он все-таки продолжал умолять меня.
Я взглянул на Ван Хелсинга и увидел в его глазах подтверждение собственного мнения, поэтому я сделался чуть сдержаннее, продолжая оставаться настороже, и сказал Ренфилду, что все его усилия напрасны.
Я и раньше замечал у него нечто похожее на это растущее волнение именно в тех случаях, когда он добивался выполнения какого-нибудь из своих многочисленных фантастических требований, например в том случае, когда ему нужна была кошка; я полагал, что после категорического отказа он впадет в ту же угрюмую покорность, что и прежде.
Мои ожидания не оправдались: убедившись, что просьба его не будет исполнена, он впал в неистовство.
Он бросился на колени, протягивая ко мне руки и ломая их в жалобной мольбе, по щекам его катились слезы, а лицо и фигура выражали глубочайшее волнение.
– Позвольте умолять вас, д-р Сьюард, о, позвольте взывать к вам, чтобы вы сейчас же выпустили меня из этого дома.
Отправьте меня куда и как хотите; пошлите со мной сторожей с кнутами и цепями, пусть они увезут меня в смирительной рубашке со связанными руками и ногами, закованными в железо, хоть в тюрьму, но выпустите меня отсюда!
Я говорю от всего сердца и от всей души.
Вы не знаете, кому и как вы вредите, а я не могу вам сказать!
Горе мне!
Я не могу сказать!
Но во имя всего для вас святого, дорогого, в память вашей разбитой любви, во имя еще живущей в вас надежды, ради Всемогущего, возьмите меня отсюда и спасите от зла мою душу!
Неужели вы не слышите меня, человек?
Не понимаете?
Неужели вы никогда не узнаете?
Разве вы не видите, что я теперь здоровый, нормальный человек, борющийся за спасение своей души?
О, послушайте меня! Послушайте!
Отпустите! Отпустите!
Я решил, что чем дольше это будет продолжаться, тем он больше будет неистовствовать и дело дойдет до припадка, поэтому взял его за руку и поднял с колен.
– Довольно, – сказал я строго, – довольно, я достаточно насмотрелся.
Ложитесь в постель и постарайтесь вести себя прилично.
Он неожиданно затих и внимательно взглянул мне прямо в глаза.
Потом, не говоря ни слова, встал, медленно пошел и сел на край кровати.
Покорность явилась так же неожиданно, как и в предыдущих случаях.
Когда я покидал комнату последним из нашей компании, он сказал мне спокойным голосом благовоспитанного человека:
– Со временем, д-р Сьюард, вы отдадите мне справедливость: сегодня я сделал все, что в моих силах, чтобы убедить вас.
Глава XIX
Дневник Джонатана Харкера
1 октября, 5 вечера. Мы с легким сердцем отправились на поиски, потому что оставили Мину в прекрасном расположении духа.
Я так рад, что она согласилась остаться и предоставить заботы нам, мужчинам.
Мне страшно становилось от мысли, что она вообще участвует в этом ужасном деле. Но теперь, когда ее работа кончена и когда благодаря ее энергии, сообразительности и предусмотрительности вся история увязана в единое целое, она может чувствовать, что ее дело сделано и с этого момента остальное она может предоставить нам.
Все мы были несколько взволнованы сценой с Ренфилдом.
Выйдя от него, мы до самого возвращения в кабинет не обмолвились ни единым словом.
Затем м-р Моррис сказал д-ру Сьюарду:
– Послушайте, Джон, мне кажется, что если этот человек не замышляет какой-нибудь выходки, то он самый нормальный из сумасшедших, которых я когда-либо встречал.
Я не вполне уверен, но мне сильно кажется, у него была какая-то серьезная цель, и, если это верно, пожалуй, жаль, что вышло вопреки его желанию.
Мы с лордом Годалмингом молчали, но д-р Ван Хелсинг добавил:
– Вы лучше меня знаете сумасшедших, Джон, я рад этому, так как боюсь, что, если бы мне пришлось решать вопрос о его освобождении, я бы, несомненно, освободил его до того истерического припадка, который мы наблюдали в конце вечера.
Но век живи – век учись, и в данном случае не надо было давать потачки, как выразился бы мой друг Квинси.
Что ни делается – все к лучшему.
Д-р Сьюард ответил:
– Не знаю! Но я, пожалуй, согласен с вами!
Если бы этот человек был обычным сумасшедшим, я бы решился ему поверить, но он, по-видимому, связан с графом каким-то непонятным образом, и я боюсь повредить нашему предприятию, потакая его выходкам.
Не могу забыть, как он молил о кошке, а затем почти с такой же страстностью пытался перегрызть мне зубами горло.
Кроме того, он называл графа господином и повелителем. Он хочет выйти, чтобы помочь ему каким-нибудь дьявольским способом.