Я на цыпочках вошел в нашу комнату и нашел Мину спящей. Она дышала столь тихо, что мне пришлось близко нагнуться к ней, чтобы расслышать ее дыхание.
Она выглядит бледнее обыкновенного.
Надеюсь, ей не повредили сегодняшние разговоры.
Я действительно очень признателен профессору за то, что он освободил ее от нашей будущей работы и даже от наших совещаний.
Некоторые вещи растревожили бы ее слух, и в то же время скрывать их от нее было бы хуже, чем сказать ей, если бы она заподозрила, что от нее что-то скрывают.
С этих пор эта работа должна быть для нее запретной книгой, по крайней мере до того момента, когда мы сможем сказать ей, что все кончено и земля освободилась от чудовища из преисподней.
Да, трудно будет хранить молчание после того, как столько было сказано откровенно. Но я должен хранить решимость и завтра ничего не скажу о наших ночных приключениях.
Я лег на диван, чтобы не беспокоить ее.
1 октября, позднее. Вполне естественно, что мы проспали, ибо весь вчерашний день мы трудились, а ночь не принесла нам покоя.
Изнурение после вчерашнего дня, должно быть, сказалось даже на Мине, и хотя я сам проспал чуть ли не до полудня, но все же проснулся раньше ее и будил ее два или три раза, пока она наконец не проснулась.
Она спала так крепко, что, пробудившись, в течение нескольких секунд не узнавала меня и смотрела с невыразимым ужасом, как бывает после кошмара.
Она пожаловалась на легкую усталость, и я оставил ее отдыхать.
Теперь нам известно, что двадцать один ящик перевезли в другое место, и, если их перевозили по одному, нетрудно будет их выследить.
Это облегчило бы дело, и чем раньше мы возьмемся за него, тем лучше.
Дневник д-ра Сьюарда
1 октября. Было около полудня, когда профессор разбудил меня.
Он был веселее и радостнее, чем обычно, – по-видимому, результаты прошлой ночи прояснили для него кое-какие вопросы и сняли с его души тяжесть.
Коснувшись ночных происшествий, он вдруг сказал:
– Меня чрезвычайно интересует ваш больной.
Нельзя ли посетить его сегодня утром вместе с вами?
Однако, если вы очень заняты и ничего не имеете против, я могу пойти один.
Для меня новость – сумасшедший, разговаривающий как философ и рассуждающий так здраво.
У меня была срочная работа, и я сказал, что буду рад, если он отправится один, так как тогда ему не придется меня дожидаться; затем я позвал служителя и дал ему необходимые инструкции.
Прежде чем профессор ушел, я предостерег его от неверных суждений о моем пациенте.
– Но, – ответил он, – я хочу, чтобы он рассказал о себе и о том, почему им владеет мания поедать живых существ.
Как я узнал из вашего дневника, он говорил мадам Мине, что однажды подобные идеи приходили ему в голову.
Однако почему вы улыбаетесь, дружище Джон?
– Простите меня, – сказал я, – ответ здесь. – Я положил руку на стопку исписанных листов. – Когда наш разумный и ученый друг рассуждал о том, как он когда-то поедал живое, рот его еще был полон мухами и пауками, которых он засунул туда перед самым приходом миссис Харкер!
Ван Хелсинг в ответ улыбнулся.
– Хорошо, – сказал он. – Память вас не подводит, мне следовало бы помнить об этом.
И все же именно самые причудливые идеи и делают душевные болезни столь интересными для изучения.
Думаю, безумие этого сумасшедшего может научить большему, чем разговор с мудрецом.
Кто знает?
Я продолжал свою работу и скоро ее окончил.
По-видимому, время прошло в самом деле очень быстро, так как Ван Хелсинг успел вернуться.
– Я не помешаю? – вежливо спросил он, стоя у двери.
– Нисколько, – ответил я. – Войдите.
Работа окончена, и я свободен.
Теперь я могу пойти с вами, если хотите.
– Это лишнее: я его видел!
– Ну?
– Боюсь, он не слишком высокого мнения обо мне.
Наше свидание было кратким; когда я вошел в комнату, он сидел на стуле, упершись локтями в колени, и лицо его выражало мрачное недовольство.
Я обратился к нему возможно веселее и насколько мог почтительно.
Он ничего не ответил.
«Разве вы не знаете меня?» – спросил я.
Ответ был малоутешителен:
«Я прекрасно вас знаю, вы старый дурак Ван Хелсинг.
Я хотел бы, чтобы вы с вашими идиотскими теориями убрались куда-нибудь подальше.
Будь прокляты толстокожие голландцы».